Принял? Как я мог принять то, чему все во мне противится? Скорее смирился.

Шатаюсь по улицам, чтобы не видеть гулянки, все кончено, мне нужно ее забыть отдать, отпустить. Физически уже да, отпустил, собственноручно завел в дом брата! Кто бы знал чего мне стоило тогда держать невозмутимость. Но не душой, внутри я горел, не мог принять, болезненно жгет каждая мысль об этом.

Он брат мне, как смогу я отдать его смерти?

Не вариант.

Раньше думал, это так просто, забрать чужую жизнь, забрать свое, женщину свою — хозяйку моего сердца. На деле встревает множество обстоятельств и ты тормозишь, тормозишь и не делаешь что должен — обещанное клятвенно. Потому что брат, родной по крови и смысла в кровной мести нет. Все равно что ампутировать свою руку, ногу, жизненно важный орган. Прожить какое то время можно, дергаясь в конвульсиях, истекая кровью.

Но зачем?

Прижечь раны, попробовать существовать с “новым” телом, но со старыми воспоминаниями. Биться в агонии, бесконечно, мучительно. Все это бессмысленно. Но заставляет чувствовать себя живым, а хочется сдохнуть и не чувствовать больше.

Существует один выход: нужно забыть.

Наивно.

Можно заставить забыть себя и жить с ампутированной памятью. Но ее память я не могу забрать, она также живет и чувствует все то же самое и решения по ампутации она не принимает, жила переваривала, сварилась.

Ааа!

Это мучительно!

Вернулся домой под утро, когда с минарета по всей округе раздался призыв на молитву, стыдно стало показываться перед людьми, тянущимся по улочкам на молитву, в таком состоянии.

Вырубился едва раздевшись. Вымотало за день и душевно и физически, что забылся сном моментально.

Словно дымку почувствовал ее. Нереальную, невесомую, обтекаемую, подумал нечисть играет с моим разумом, подкидывая нереальные картинки, все словно сон, я и подумал — это сон, игры разума. Ну не может быть реальностью все, что я уже отпустил, не может она быть в моих объятиях, когда должна быть в другом доме. Не может прилететь мне такой щедрости от Всевышнего, я не чувствую ее заслуженной.

Отпустил и свою женщину и руки, ситуацию. Все отпустил, разве могу я поверить, что оно само мне в руки приплывет?

Нет. все как в тумане в полудреме проплыло, не до конца проснувшийся нежил ее в своих объятиях, зацеловывал, бредил.

Тем утром я просыпаюсь пустой, в непонятной, мутной прострации.

Что после разговора с Хамзатом было из памяти испарилось словно не было ничего, вот разговариваю там и хоп, уже дома в разворошенной постели, пропитанной нежным цветочным запахом и непонятными разводами на простынях, хоть убей не помню откуда и кому морду разбил. Никто так и не пришел с претензией за начищенный фэйс или помятое тело и я не стал заморачиваться.

А вот сейчас, в темноте чужой квартиры, вспышкой проносится воспоминание: брат Хамзат, стоит склонившись надо мной, не сразу соображаю, что он от меня хочет.

Я всего то немножко бока помял ему, а как сам на лопатках оказался не понял.

Хамзат на коленях перед моим распластанным телом, земля не холодит, я ее вообще не ощущаю.

Всматривается в лицо.

В чувства приводил?

— Фух, болван! Чего разлегся?

— Тебя спросить забыл, — отмахнулся хрипло.

Что со мной?

Смутные проблески сквозь пелену, как ушел от братца отмахнувшись от его помощи, как мотало меня по улицам, я в полном сознании все понимаю и фиксирую, но в глазах иногда троит. Сотряс? В первый раз так ощутимо. Встряхнуть головой — все равно, что остаться в прострации на несколько минут.

Вот дурак, не рассчитав силу, саданул со всей дури?

Так задело Хамзата, что мы с Аланом тормознули его? Он и сам должен был понимать — увязаться за Леной равно иметь дело с нами. К Аленке всегда только братские чувства испытывал, знал это брата девушка. Все не братское у меня лишь к Мадине вспыхивало.

Эти крупицы воспоминаний все что у меня есть.

Именно в этот момент, держа ее хрупкие плечи, обнимая ее гибкий стан, ощущаю всепоглощающее счастье.

— Надо освежить память.

Заглядываю в ее глаза, в сумрачном свете уличного фонаря они мерцают, провожу пальцами по бархатным щекам любимой.

— Что? — ее зрачки начинают метаться, не знаю, что она видит на моем лице.

Должен же я знать, какого это сына делать. Как последний лох забыл самое важное в своей жизни. Непорядок это.

Мадина в моих руках возмущенно пыхтит, вертится ужиком. Перехватываю, не оставляя места для маневров.

Целую ее уворачивающиеся губы. Ловлю на рефлексах, держу нежное хрупкое личико, насколько красивой стала, глаз не оторвать, хочу смотреть в эти глаза, в момент поцелуя, Ресницы падают, веки смыкаются от смущения, отрываюсь, любуюсь смущенным взглядом и снова целую.

Все, попалась ты моя птичка.

— Отправимся завтра к моим родителям.

— Зачем? — испуганно замирает.

— Представлю тебя, как невесту.

— Ты с ума сошел?! — острым кулачком в плечо.

— Снова ты дерешься?

— А ты! Ты…! — задыхается не в силах продолжить фразу.

Да, наверно сошел. Думать рационально не получается, в руках моих такая заманчивая нежность, сладкая, податливая и слегка своенравная, бьется маленькими кулачками, воинственно настроена.

— С этого дня ты моя.

— Я не разведена… Еще.

Челюсти сводит горькой судорогой. Мое самообладание трещит по швам.

— Считай, что нет. Сказал же, все решу, — цежу сжимая челюсти, бесконтрольно стискивая ее в своих объятиях.

Бессильно выдыхает, расслабляясь в моей крепкой хватке.

— Не задуши только прежде.

Смягчает ее покорность, а острые слова заводят.

— У нас сын. Ты уже моя, даже если этого не признаешь!

Целую непокорные губы со всей страстью, выжигающей меня, пока они не выдали больше ничего бесячего.