Шиплю от жжения в запястье, но даже оно не такое сильное по сравнению с душевной тянущей болью.

Меня саму трясет так, что стоять трудно, кажется вот-вот сердце выпрыгнет из груди.

— Ты дурак! Или с ума сошел ты!

На мгновение и меня накрывает страхом, кажется, это моя память подводит, и я напридумывала того, чего не было. Волосы на голове начинают шевелиться, неужели правда?

Начинаю сопоставлять. Нет не могла я тогда ошибиться. Я Руслана ни с кем не спутаю, а уж с Аланом тем более. Хотя и темно было хоть глаз выколи, но он такой же был, как сейчас, сумбурный и порывистый, за собой увлекающий без спроса.

Я отлично все помню и спутать не могла.

— Думаешь я тебя от брата не отличу? — в голосе обида прорывается.

Стискивает к себе бесстыже близко, слышу его дыхание надсадное, будто стометровку бежал на запредельной скорости.

Глаза его блестят в сумерках.

— Пусти, больно делаешь, — шиплю на него.

* * *

*Рус*

— Руку больно, ожог перетираешь, — шипит гюрзой.

Чувство потери накрывает, когда отпустить приходится. Она тут же бьет не разбирая, попадая по плечам, груди и под ребра по живой ране.

Сквозь зубы воздух вбираю.

Ну хватит!

— Да уймись ты, буйная.

Возимся, ее руки непослушными лианами извиваются, не желая останавливаться, проскальзывают сквозь мои пальцы словно заколдованные.

Пытаюсь аккуратно скрутить, она вьется ужом.

Локтем снова в бок заряжает, писец ощутимо, будто спецом со всей силы шандарахнула.

Сгибает на мгновение, звезды перед глазами начинают вспыхивать, стон боли прорывается, сквозь зубы воздух забираю с шипением.

Предплечья ее хватаю. Лучше бы не касаться вовсе. Стыд и позор девушку лапать против ее воли. Но я ж не лапаю, удерживаю, чтоб не поранилась. Как сестрицу неразумную, горькая правда режет под ребрами. Сестра она — самому смешно.

— Чего лыбишься? Даже ночью своими белым зубами тьму озаряешь! — желчь так и льется из ее прекрасных уст. А мне слышать хочется ее голос, все, что скажет мне, сколько бы помоев не вылила, только сильнее сжать запястья и ближе слышать сорванное дыхание.

Сам не пойму, чего меня мотыляет. От счастья?

— Чего вспенилась? Подожди не брыкайся, ничего не сделаю тебе.

— А я не боюсь. Дураков никто не боится! — дерзко в лицо мне выговаривает.

— Зря, милая, дураков нужно опасаться пуще нормальных людей.

— Пусти руку, больно. — шипит.

Черт, отпускаю.

— Жену будешь милой называть!

— Буду!

Вот щас и начну.

Мне в лицо фонарь с улицы бьет, а ее скрыто тенью. В глаза ее посмотреть хочется, но сумерки складывают все оттенки ее эмоций, по голосу только могу ориентироваться, его интонации не скроешь. В тень отступаю, к Мадине ближе. Бесит эта дезориентация.

— Не беги только. Поговорим просто.

Она за руку свою хватается, встряхивает, шипит.

Твою бабушку, в моем сердце ее боль отражается. Кулаки сжимаю, чтобы не схватить снова.

Прислоняюсь к яблоне, хватая кору жесткую. Цвет распускается, пахнет одуряюще. И голову пьянит адреналин и близость ее, чистый воздух родины и свободы.

Бьет в плечо, выплескивая свою злость.

Улыбаюсь как тот самый дурак,

Пусть бьет, имеет, наверное, право.

— Чего лыбишься?

Серьезнее становлюсь. И вправду, как дураку улыбаться хочется и верить любимой женщине на слово, просто так, вверяя огромный кредит доверия без всякого залога и поручительства.

— Расскажи, что ты там про сына говорила? Моего,. — голос ломается произнести это. — Я правильно понял тебя?

— Если не дурак, то правильно!

Значит не дурак.

Шш, бок тянет, придерживаю. З-зараза, шов не затянулся еще.

Но это меньше всего заботит.

Я пытаюсь мысль бредовую в голову уложить.

У меня — сын?

— Больно? — испуганно вздрагивает ее голос, приближается, пальчики надо мной зависают, боясь прикоснуться.

— Неа, щекотно, — пытаюсь улыбнуться, получается натянутый оскал.

Перед глазами маячат губы. Манящие, трепетно вздрагивают, отчетливо вижу их, словно прожектор включили мне четко на этот объект. Поцеловать хочется дико, но она все еще жена брата. Неправильно это будет.

Черт, как дождаться их развода и не сдохнуть?

Руки за спину убираю, от греха подальше. Достаточно я сегодня зарядился от ее “энергии”, до сих пор потряхивает и штырит.

Дверь под навесом распаивается. В сад проливается яркий свет, в проем выпархивает Медни, останавливается увидев нас.

— Что вы там делаете? — спрашивает натянуто.

Очень хочется ее затолкать обратно, вечно она где не надо появляется.

— На звезды смотрим, — брякаю не задумавшись.

— Дурак! — шипит на меня тихо Мадина. — Руслан помог брошку найти. — уходит от меня.

Медни подозрительно нас осматривает, недоверие сквозит во взгляде.

— Руслан, у тебя кровь на рубашке! — вскрикивает она.

Черт, пробило таки рану. На белой ткани красное пятно расползается.

Мадина резко оборачивается, ее брови взлетают вверх, а рот округляется буквой О, дергается ко мне, но сестрица быстрее.

— Ой, боже мой! — подбегает ко мне Медни. — срочно повязку проверить надо. Это как же тебя?

— Ничего не нужно, сам разберусь, — открещиваюсь от непрошеной помощи.

Медни не отстает, уже край незаправленной рубахи дергает. Придерживаю полы, не давая ей пробраться внутрь.

Ловлю взгляд Мадины, болезненный и растерянный, руку к груди прижимает.

В ее глаза чувство вины перемешивается с нерешительностью.

Если бы она предложила повязку поменять, едва ли смог отказаться.