Мир вернулся не целиком, а обрывками, как возвращаются к берегу после того, как тебя протащили по дну. Сначала тело ощутило качку, тряску, ритмичную и проникающую в кости. Казалось, будто я лежу в люльке, которую кто-то неистово раскачивает на бушующих волнах. Потом запахи прорвались сквозь пелену беспамятства — едкий терпкий дух конского пота, немытого тела и… овса. Горьковатая овсяная пыль щекотала ноздри, смешиваясь со сладковатой затхлостью заплесневелой ткани. Сквозь толстый слой ваты, в которую было завернуто моё сознание, просачивались голоса.

— …посреди мешков. Никто не полезет досматривать телегу ярла с фуражом для коней… Будет спать до самой границы…

— А коли проснётся?

— Не проснётся. Зелье крепкое. А коли замычит… знаешь, что делать.

Голоса были мужские, низкие, бесцветные — привыкшие к повиновению и грязным делам. Я попыталась пошевелить тяжёлым ватным языком, издать хоть звук — стон, предупреждение, мольбу. Из горла вырвалось лишь хриплое бессмысленное бульканье, которое тут же раздавила в затылке острая ослепляющая боль. Не удар, а скорее короткое жестокое погружение в бездну. Тьма сомкнулась без снов и мыслей, оставив лишь пугающее небытие.

Я приходила в себя медленно, как будто всплывая со дна тёмного колодца. Тряска исчезла. Тело лежало неподвижно, но каждая мышца горела странной ломотой, будто после долгой болезни. Запахи сменились — теперь в воздухе висели густые, почти осязаемые ароматы: дым от смолистых сосновых поленьев, прелая земля под ногами и наваристая жирная похлёбка с диким луком и дичью. Этот запах был настолько сильным и реальным, что заставил меня открыть глаза.

Я лежала не на мешках. Подо мной был твёрдый, утрамбованный земляной пол, покрытый грубым потёртым тюфяком, набитым соломой. Она хрустела при малейшем движении и кололась через тонкую ткань рубахи. Над головой нависал низкий потолок из тёмных неотёсанных бревен. Сруб. Стены, сложенные из толстых плах, были тёмными от копоти и времени. Щели между бревнами были законопачены мхом. В маленькое и узкое окошко пробивался холодный серый свет — не солнечный, а рассеянный, будто сквозь тучи. В углу, сложенный из грубых камней, дымил очаг, над которым на железном крюке висел чугунок. Пламя лизало его почерневшее дно, и оттуда, из-под тяжёлой крышки, шёл тот тошнотворный запах.

Внутри всё гудело слабостью, как после долгого голода. Голова была тяжёлой и раскалывающейся, мысли вязли, как в болотной тине. В затылке пульсировала тупая боль — оттуда, где меня «успокоили». Горло пересохло и болело.

— О, жива, — прозвучал голос. Не тот, что слышала сквозь сон. Другой. Грубый, с хрипотцой, словно горло протёрто песком. В поле моего мутного зрения возникла фигура в грязной, засаленной рубахе, с лицом, изрытым старыми оспинами. Он держал в руках грубо выструганную деревянную миску, от которой валил пар. — Хочешь жрать? Ярл велел кормить. Чтобы живой его дождалась.

Он протянул миску прямо перед моим лицом. Вид жирного мутного бульона, в котором плавали куски жилистого тёмного мяса и луковицы, вызвал в моём желудке резкий неконтролируемый спазм. Меня просто вывернуло. Я едва успела отвернуться от тюфяка, как горло сжалось и меня вырвало прямо на земляной пол. Вырвало пусто, одной жгучей желчью и леденящим ужасом.

Рябой рассмеялся. Злой, короткий, лающий смех, в котором не было ни капли человеческого тепла.

— Ого! — фыркнул он, отставив миску, и брызги похлёбки попали мне на руку. — Да ты и правда больная. Или… — его взгляд, масляный и пронзительный, медленно скользнул по моей фигуре, задержавшись на животе с неприкрытым гадливым любопытством. — Может, конунг-то наш шустрый оказался? Уже воротит? Обрюхатил тебя, что ли, пока ты у него в хоромах привечалась? Ха! Ярлу Эйрику такой подарок не понравится. Брезгует он чужим добром. Не любят у нас чужих щенков в стае.

Второй воин, сидевший на чурбаке у самого огня и точивший длинный нож о точильный брусок, резко поднял голову. Его лицо было моложе, заострённым, с жёсткой складкой у рта и холодными, как речной лёд, глазами. Звук стали о камень прекратился.

— Бьёрн, заткнись, — бросил он коротко, но так, что в тихом голосе прозвучала прямая неоспоримая угроза. — Лучше помалкивай о том, чего не знаешь. И о том, что знать не положено. Ярл не за слова платит, а за молчание.

Бьёрн усмехнулся уже беззвучно, лишь криво дёрнул плечом, плюнул в сторону очага, и слюна зашипела на раскалённом камне. Он отошёл, шаркая ногами по земляному полу, но его слова повисли в душном, пропитанном дымом и страхом воздухе избы, отравляя его сильнее, чем кислый запах рвоты у меня под боком.

Я закрыла глаза, притворяясь, что снова отключилась, но под веками всё плясали багровые пятна от огня. Внутри всё застыло и сжалось в комок леденящего ужаса. Конунг… Щенки… Ярл Эйрик… Эти слова, эти обрывки смыслов не складывались в ясную картину моего прошлого, зато с мерзкой точностью складывались в картину моего настоящего. В ловушку. В клетку из тёмных бревен, охраняемую грубыми руками и злыми языками. Я была здесь. У него. Значит, Эйрик — тот самый, который смотрел на меня как на кусок свежего и аппетитного мяса… он всё-таки оказался причастен. Я была у него. Не гость, не человек. Вещь. Добыча.

От этой мысли, холодной и окончательной, спазм скрутил желудок снова. Уже сухой, мучительной судорогой, от которой потемнело в глазах. Я сжалась на тюфяке, стараясь дышать тише, стать меньше, незаметнее, пока моё тело и разум пытались хоть как-то собраться воедино перед лицом новой неведомой беды.

Время в избушке текло странно: то растягиваясь в бесконечную муку тишины, сломанной лишь потрескиванием огня да звенящим свистом точильного камня о сталь, то сжимаясь в короткие вспышки страха, когда Бьёрн вставал и начинал похаживать по тесному пространству. Я сжималась вся от его взгляда, скользящего по мне, как по вещи на полке. Я лежала, притворялась спящей, и постепенно, сквозь густой туман слабости и боли, ко мне возвращалось ощущение тела. Руки, ноги, которые слушались, хоть и были ватными. Язык, прилипший к нёбу. Но главное — возвращалась тень воли. Та самая, о которой говорила Хельга. Не память, нет. А упрямое, глухое чувство, что так нельзя. Что я не вещь.

Я медленно открыла глаза, уже не притворяясь. Молодой воин у огня первым заметил движение. Он перестал точить нож, просто держа его в руке и наблюдая.

— Воды, — выдавила я скрипучим чужим голосом. Горло горело.

Бьёрн фыркнул, но молодой, не говоря ни слова, поднялся, зачерпнул ковшом воды из деревянного ушата в углу и протянул мне. Я с трудом приподнялась на локте, взяла ковш дрожащими руками и сделала несколько мелких жадных глотков. Холодная влага была лучше любой похлебки.

— Спасибо, — прошептала я, возвращая ковш. Он молча принял его и вернулся на свое место.

— О, заговорила наша пташка, — усмехнулся Бьёрн. — Что, вспомнила, наконец, как тебя зовут? Иль конунг так и звал: «Эй ты»?

Я проигнорировала его. Взгляд мой перешел на более молчаливого воина. Он казался… не жестоким. Профи. Исполнителем.

— Что вы от меня хотите? — спросила я прямо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Зачем вы меня похитили? Что происходит?

Молодой воин обменялся коротким взглядом с Бьёрном. Тот пожал плечами, как бы говоря «чего уж там».

— Тебя не похищали, — на удивление спокойно ответил молчаливый. Его звали, кажется, Рагнар, я уловила имя, когда Бьёрн к нему обращался. — Ярл Эйрик проявляет заботу. Видит, что конунг не способен обеспечить безопасность своей… гостье. Решил взять опеку на себя.

Ложь была настолько наглая и гадкая, что от нее снова захотелось стошнить. «Забота». С ударом по голове и перевозкой среди мешков с овсом.

— А что он от меня… в этой «опеке» ждет? — выдавила я.

Бьёрн захихикал, но Рагнар снова бросил на него успокаивающий взгляд.

— Это уже вопросы к самому ярлу. Он приедет и сам все объяснит. Тебе осталось только ждать и вести себя смирно.

— Когда он приедет? — в голосе моем прозвучала нота отчаяния, которую я не смогла сдержать.

— Неизвестно, — покачал головой Рагнар, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду. — Конунг Харальд оказался излишне подозрительным. Устроил шум, обыски. Задержал ярла для разбирательств. Говорят, чуть не до кровопролития дело дошло. Ярлу пришлось оправдываться и доказывать свою непричастность. Теперь он вынужден задержаться, чтобы не выглядеть бегущим. Жди.

«Излишне подозрительным…» Эти слова отозвались во мне странным, теплым и острым одновременно чувством. Харальд… искал. Не просто заметил пропажу, а поднял тревогу. Допросил ярла. Грозился. Значит, для него я не была просто одной из девушек, что проживали в большом доме конунга. Значит, его гнев в коридоре, его требовательные глаза… в них была не только обида хозяина. Было что-то еще. И это «что-то» заставило его бросить вызов ярлу.

А Эйрик… Эйрик вынужден был отступить, притвориться чистым. И теперь ждал, когда страсти улягутся. И я была здесь, в этой прокопченной лесной ловушке, проблемой, которую нужно было или забрать тихо, позже, или… ликвидировать, если что-то пойдет не так.

Страх внутри сжался, превратившись из панического ужаса в холодную тяжелую глыбу под ложечкой. Но вместе с ним окрепла и та самая воля. Значит, время у меня еще было. Я не была обречена в эту же секунду. А пока я жива и в сознании, есть шанс. Пусть крошечный, призрачный. Нужно было думать. Наблюдать. Искать слабое место.

Я кивнула, делая вид, что смирилась с этим объяснением, и снова откинулась на тюфяк, закрыв глаза. Но теперь я не просто терпела. Я ждала. И готовилась.

Сон, еда и вода делали свое дело. Постепенно, день за днем, а судя по смене серого света в окошке на густую ночную тьму, их прошло несколько, слабость отступала. Голова прояснялась, хотя тупая боль в затылке напоминала о себе при каждом резком движении. Я уже могла сидеть, опираясь на стену, и даже сделала несколько неуверенных шагов по избе, когда Рагнар ненадолго выходил наружу, а Бьёрн дремал, растянувшись у двери. Мое тело возвращалось ко мне, но вместе с ним, в тишине вынужденного бездействия, ко мне стали приходить и тени прошлого. Не память — сны. Яркие, обрывистые, как вспышки молнии в ночном небе.

Сначала я увидела девушку. Я знала, что ее зовут Алана. Не моим нынешним, смутным знанием-ощущением, а ясно и отчетливо, как знала, что огонь горяч, а вода мокра. Алана. Она была чуть младше меня, с длинными, заплетенными в толстую косу волосами цвета огня и веснушками на вздернутом носу. Она смеялась, помогая мне развешивать на солнце выстиранные рубахи во дворе большого крепкого дома. Дома с резными наличниками и дымом, идущим из трубы ровной струйкой. Я чувствовала к ней теплую сестринскую привязанность. Она была то ли женой, то ли возлюбленной того самого Торвальда. Я видела его часто: серьезного крепкого мужчину с умными добрыми глазами, который приносил то глиняный кувшин с медом, то связку свежей рыбы. Он разговаривал с моими… родителями? Да. С высокой строгой женщиной с волосами, убранными в тугой узел, — матерью. И с мужчиной, чье лицо было скрыто тенью от копоти очага, но в осанке которого читалась непререкаемая власть. Отец. Ярл. Я была дочерью ярла. Уважаемой. Любимой.

А потом приснился иной сон. Не мирный, а напряженный, натянутый, как тетива лука перед выстрелом.

Пиршественный зал. Не такой огромный и мрачный, как у Харальда, но просторный, уютный от тепла человеческих тел и горящих факелов. Дым от очага стелился под потолком из темных балок. На резном высоком сиденье восседал отец. Рядом с ним мать, прямая и невозмутимая. А напротив, на почетном месте для гостей, сидел он. Эйрик.

Он был моложе, чем сейчас, но в его холодных светлых глазах уже читалась та же самая хищная расчетливость. Он не пил безудержно, как другие, а лишь пригубливал мед из массивной роговой чаши, его взгляд скользил по залу, оценивая, взвешивая. И время от времени этот взгляд останавливался на мне. Я сидела чуть поодаль среди женщин и чувствовала, как под этим взглядом кожа покрывается мурашками — не то от страха, не то от брезгливости.

Пир подходил к концу. Гости, разгоряченные медом, начали расходиться. И тогда отец кивнул Эйрику, приглашая его пройти в небольшую, отгороженную резной ширмой комнату — место для приватных переговоров. Я замерла, сердце забилось чаще. Мать тихо положила свою прохладную сухую руку мне на запястье, как бы говоря «стой, жди».

Из-за ширмы доносились голоса. Сначала низкий, размеренный голос отца. Потом более молодой, уверенный голос Эйрика. Они говорили о землях, о границах, о союзах. И тогда среди перечисления выгод и перспектив прозвучало главное:

— И, чтобы скрепить наш союз навеки, я прошу руки твоей дочери, — произнес Эйрик, и в его голосе не было ни капли трепета или любви. Только холодная деловитость. — Мой выкуп за нее будет достоин ее: три корабля, двадцать голов отборного скота, серебро весом с нее саму и право на ловлю в моих водах для твоих людей на три поколения.

Отец долго молчал. Я слышала, как потрескивают поленья в очаге. Это был щедрый, более чем щедрый выкуп. Он говорил не только о богатстве Эйрика, но и о его серьезных намерениях, о его желании заполучить этот союз.

— Она — свет очей моих и матери ее, — наконец сказал отец, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. — Ее воля для нас важна. Я не отдам ее, как мешок с зерном, даже за все твои сокровища, Эйрик. Я должен спросить ее.

Меня позвали. Я вошла, чувствуя, как ноги подкашиваются. Отец смотрел на меня с бесконечной нежностью и грустью. Эйрик с холодным изучающим интересом, будто рассматривал особенно ценный трофей.

— Дитя мое, — сказал отец мягко, — ярл Эйрик сватается к тебе. Он предлагает богатый выкуп и прочный союз между нашими домами. Что скажешь ты?

Я посмотрела на Эйрика. На его тонкие, плотно сжатые губы. На глаза, в которых не было тепла, только расчет. Я вспомнила его слуг, жестоких и грубых. Вспомнила слухи о его нраве, которые дошли и до меня. Я представила жизнь с ним. Жизнь в его холодных каменных палатах, под его властным, не терпящим возражений взглядом.

И тогда из моей груди вырвалось слово. Тихое, но твердое как кремень:

— Нет.

В воздухе повисла тишина. Эйрик даже не изменился в лице, лишь брови чуть приподнялись, будто он столкнулся с неинтересной, но досадной помехой. Отец закрыл глаза на мгновение, и мне показалось, я увидела в них облегчение, смешанное с тревогой.

— Ты слышал, ярл Эйрик, — произнес отец, и его голос снова стал жестким, властным. — Отказ моей дочери — мой воля. Союз наш, если он будет, должен строиться на иной основе.

Эйрик медленно кивнул, поднялся. Его лицо было каменной маской.

— Я услышал, — сказал он без эмоций. — Воля твоей дочери… почитаема. Желаю тебе мудрости в выборе союзников, ярл. И ей счастья в ее выборе.

Он поклонился слишком формально и вышел. А я стояла, дрожа от напряжения, и понимала, что только что нажила себе могущественного и жестокого врага. Врага, который не прощает отказа. Врага, для которого честь и воля женщины ничто перед его амбициями.

Я проснулась на жестком тюфяке в душной лесной избушке, с криком, застрявшим в горле. И поняла. Поняла все. Это была месть. Холодная, отложенная, но неотвратимая. Он не заполучил меня тогда как жену. Он заполучил меня теперь как добычу. Как трофей, который все равно будет его, но уже без всяких выкупов, прав и почестей. Просто вещь.