Конунг Харальд

Третий день после исчезновения.

Я сидел в пустом зале на своем резном, застеленном мехами и шкурами троне. Там, где обычно бушевал огонь очага, горел лишь одинокий факел, отбрасывая длинные неровные тени на стены. Гул пиров, запах жареного мяса и меда казались теперь чем-то из другого времени, из другого мира. Этот мир был холодным, тихим и полным яда. Ярость, которая в первый день рвала меня изнутри, требуя немедленно схватить Эйрика и переломать ему все кости, остыла. Она превратилась в ледяную глыбу в груди, тяжелую и твердую. Расчетливую.

Я знал, что это он. Знал с той же уверенностью, с которой знал, что солнце встает на востоке. Звериный холод в его глазах во время допроса, слишком гладкие, слишком приготовленные ответы. Его люди, похожие на стаю молчаливых дисциплинированных волков. Но знание без доказательства — пустой звук. Слово конунга против слова ярла. Без тела, без крика, зафиксированного кем-то, кроме меня и Хельги, это всего лишь подозрение. Оскорбление, которое он может обратить против меня и настроить других ярлов на конфликт со мной.

Я закрыл глаза, и передо мной возникло ее лицо. Не то бледное, измученное, которое я увидел на берегу, а более живое, с тем самым упрямым огнем в глазах, когда она потребовала говорить с ней напрямую. «Просто девушка». Нет. Никогда. Она была цепью, брошенной в темную воду моей жизни, за которой я потянул и обнаружил под собой бездну. Она была вопросом без ответа, вызовом моей власти и моему пониманию мира. И теперь кто-то посмел взять этот вопрос, этот вызов и спрятать его в темный ящик, будто это вещь, трофей. Посягнуть на то, что было под моей защитой. Под моим кровом.

Эта мысль жгла меня сильнее всего. Кров. Охрана. Мои люди. Ульф стоял у дверей, его лицо было каменным от чувства собственного унижения. Он и его воины прочесали все леса и берега вокруг. Ничего. Ни клочка ткани, ни следов борьбы, ни пятен крови. Как будто ее подхватила и унесла сама ночь. Это говорило о профессионализме. О холодной, чистой злости. О предварительном планировании. Все это указывало на Эйрика.

Я открыл глаза.

— Ульф, — сказал я, не меняя положения, — пригласи ярла Эйрика. Скажи, что я желаю с ним побеседовать перед его отъездом. О… укреплении наших отношений после этой неприятной неясности. И о его пути домой.

Ульф молча кивнул и исчез в темноте коридора. Его молчание было красноречивее любых слов. Он жаждал действия. Я тоже. Но сейчас требовалось действие другого рода — тонкое, как движение иглы в темноте.

Эйрик появился не сразу. Он дал себе время, показывая, что не спешит на зов, что он занят своими делами. Когда он вошел, первое что мне бросилось в глаза, это его выражение лица: маска спокойной, почти усталой вежливости. В его глазах я увидел тот же холодный расчет, что и три дня назад. Он не чувствовал вины. Он чувствовал лишь досаду от помехи.

— Харальд, — сказал он, слегка склоня голову, — я готов к отъезду. Мои люди уже погрузили вещи. Благодарю за гостеприимство, несмотря на… тени, которые легли на наш последний вечер.

— Тени, — согласился я, не вставая. — Именно поэтому я хотел поговорить. Отпускать гостя в таком неопределенном состоянии не в моих правилах. Это может породить недоразумения в будущем.

Я позволил ему сесть. Он занял место напротив, удобно расположившись, будто пришел на дружеский совет.

— Недоразумения уже порождены, — заметил Эйрик, его тон был ровным, но в нем звенела сталь. — Обыск моих покоев, допрос моих людей… Это не те знаки доверия, которые укрепляют союз между ярлом и конунгом.

— Союз крепок на правде и чести, — ответил я, смотря прямо на него. — Если правда неясна, приходится искать ее во всех углах. Как охотник, который, не найдя следов на открытом месте, начинает проверять каждую расщелину, каждую нору, — я сделал паузу, давая словам отягчить воздух, осесть в нем. — Я забочусь о безопасности всех в моем доме. И об их безопасности… после того, как они покинут мой дом.

Эйрик чуть скривил губы, что могло быть принято за полуулыбку.

— Твоя забота трогательна, Харальд. Но мои люди опытные воины. Дорога нам известна. Мы не нуждаемся в дополнительной охране.

— В известную дорогу иногда врываются неожиданные тени, — продолжил я. — Особенно когда одна тень уже проскользнула через мои ворота. Я думал отправить с вами несколько своих людей. Для сопровождения. Чтобы убедиться, что никакие другие… неприятности не встретятся вам на пути.

Это был прямой вызов. Сопровождение было равноценно аресту. Он бы оказался в окружении моих воинов, лишенным возможности отправить гонца или свернуть в сторону. Эйрик понял это мгновенно. Его глаза чуть сузились.

— Это будет выглядеть странно, — сказал он мягко, но уже без тени улыбки. — Как будто ты не доверяешь моей способности защитить себя. Или как будто опасаешься, что мы сами станем источником неприятностей. Это может посеять нехорошие слухи.

— Слухи уже посеяны, Эйрик, — я позволил своему голосу стать чуть жестче. — И посеяны они самим событием. Девушка исчезает в ночь перед отъездом такого… опытного, внимательного человека, как ты. Это совпадение, которое будоражит ум. Будто кто-то специально хотел, чтобы подозрение пало именно на тебя, — я наклонился вперед, опираясь на локти. — Может быть, у тебя есть враги здесь, на моих землях? Враги, которые хотели очернить тебя перед отъездом, создать мне проблему? Если так, я хотел бы знать их. Чтобы защитить не только тебя, но и порядок в своих владениях.

Игра была тонкой. Я перекладывал вину на предполагаемых врагов, предлагая ему роль жертвы интриг. Это давало ему возможность согласиться на охрану под этим предлогом или же отказаться, но тогда его отказ выглядел бы как нежелание помочь мне найти «реальных виновников». Эйрик молчал несколько секунд, его пальцы слегка постукивали по ручке кубка, из которого он не пил.

— Я ценю твою проницательность, Харальд, — сказал он наконец. — Но, думаю, это не враги. Это просто трагическая случайность. Возможно, девушка, оправившись от потрясения, сама решила уйти. Воля у нее, как я заметил, была сильная. Возможно, она встретила какого-то лесного духа или просто… заблудилась. Леса здесь густые, — он посмотрел на меня, и в его глазах появился искушающий огонек. — Ты обыскал мои вещи. У тебя есть хоть один свидетель, который видел ее с моими людьми? Или хоть одна вещь, которая связывает ее со мной?

Это был удар в самое слабое место. Я не имел ничего. Ничего, кроме своего убеждения и той ледяной глыбы в груди.

— Нет, — признал я. — Но отсутствие следов часто говорит о мастерстве охотника больше, чем их наличие.

Эйрик встал. Его движения были спокойными, уверенными.

— Я понимаю твою тревогу, Харальд. Но мне пора. Дела в моих землях не терпят отлагательств. Позволь мне отбыть с моими людьми. Если ты найдешь… что-то, что связывает эту печальную историю со мной, ты знаешь, где меня найти. Я всегда открыт для разговора. На основании фактов.

Он кланялся формально, без тепла. Он уходил. Он побеждал в этой игре в кошки-мышки, потому что у него было то, чего у меня не было: доказательство его вины было спрятано где-то в лесах в виде девушки, которую я не мог найти. И он знал это.

— Эйрик, — сказал я, и голос мой звучал почти как просьба, что было опасно, — северные ветры говорят, что к ночи начнется буря. Путь через горные перевалы будет опасен. Почему не остаться еще на день? Мы могли бы… обсудить границы ловли в западных реках. Мне нужен совет опытного человека.

Он остановился у двери и повернулся. В его взгляде я увидел не просто холод, а легкую, почти насмешливую усталость.

— Я благодарен за предложение, Харальд. Но мои корабли ждут на севере. Они менее подвержены влиянию горных ветров. А совет… я думаю, ты найдешь более свежий и беспристрастный совет среди своих собственных людей. Мне пора.

И он вышел. Ульф, стоявший рядом, смотрел на меня. В его глазах были ярость и вопрос. Я сидел в темноте зала, и ледяная глыба в груди начала раскалываться. Не от тепла. От новой, более черной и решительной ярости. Он уезжал. Он уезжал с ней. Я был уверен в этом. И я ничего не мог сделать, чтобы остановить его прямо сейчас.

Тишина после ухода Эйрика была звенящей. Ледяная глыба в моей груди все-таки раскололась, и сквозь трещины хлестал поток огненного ядовитого металла. Я не двигался, лишь пальцы медленно сжимали резных волков на подлокотниках, пока суставы не побелели.

— Ульф, — произнес я, и мой голос, низкий и натянутый как тетива, разорвал это молчание.

Воин шагнул вперед, его лицо было застывшей маской ожидания приказа. Ожидания искупления.

— Он уезжает с рассветом. Я не могу задержать его здесь без причины, которую можно обернуть против нас. Но я не могу позволить ему уйти.

— Прикажешь задержать силой? — в голосе Ульфа не было сомнений, лишь готовность. Готовность к войне.

— Нет. Пока нет. Есть другой путь. Они будут двигаться на север, к фьорду, где стоят их корабли. Но Эйрик хитер. Он может изменить маршрут. Я хочу, чтобы ты и десять наших лучших следопытов последовали за ними. Не вступая в бой. Вы — тени. Вы должны узнать, везут ли они с собой пленницу. И если да, где ее прячут. Начните поиск здесь, до их отъезда. Опросите всех: конюхов, девушек из кухни, пастухов на дальних пастбищах. Кто что видел в той ночи. Лишний конь, чужая телега, свежий след колеса на лесной тропе. Любую мелочь.

Ульф кивнул, глаза загорелись мрачным огнем. Действие. Наконец.

— И, Ульф… если они обнаружат вас… — я поднял на него взгляд, — не дайте себя взять живыми. Но если увидят, что их выслеживают, это может заставить их проявить поспешность. А поспешность рождает ошибки. Иди.

Ульф молча склонил голову и исчез, растворившись в предрассветных сумерках коридора. Он передал приказ, и десять невидимых теней выскользнули из усадьбы раньше, чем трубы возвестили об отъезде Эйрика.

А сама усадьба уже раскалилась, как меч в горне. Новость о задержании ярла Эйрика и исчезновении безымянной девы-гостьи разносилась, как пожар в сухом лесу. Обычный порядок рухнул, замененный тревожным гулом и перешептываниями в темных углах.

Я вышел в главный двор, и на меня обрушилась эта расколотая реальность.

У колодца собралась кучка моих дружинников. Их лица были хмуры, позы напряжены. Они чувствовали себя опозоренными. Позор не найти врага под собственным носом горше любого поражения в честном бою. Они жаждали крови либо Эйрика, либо своей собственной в бою за искупление. При виде меня они выпрямились, но в их глазах читался немой вопрос: “Когда?”.

У столовой палаты, курируя упаковку даров, я увидел ярла Борна из Западных Долин — старого, опытного и осторожного. Он поймал мой взгляд и медленно, почти незаметно покачал головой. Предостережение. Слишком опасно. Без доказательств это кинжал в спину закона. Рядом с ним молодой и горячий ярл Хакон, сын моего старого союзника, говорил что-то своим людям, яростно жестикулируя. Его голос долетал обрывками: «…вызов всем нам! Если гость не защищен под кровом, то какой смысл в клятвах и круге?». Он видел в этом шанс проявить себя, бросить вызов старшему, встать на мою сторону, если я выступлю в бой первым.

Слуги шныряли, стараясь не встречаться со мной взглядом. Их мир был миром стен и слухов. Я слышал обрывки шепота, проскальзывающие сквозь скрип телег и ржание коней:

«…сама виновата, ходила где не надо…» «…Харальд не то что его отец, раз такое допустил…» «…Эйрик всегда был как та ядовитая змея под камнем…» «…теперь война будет….» «…почуяв слабину…»

И среди этого хаоса, словно ледяная неподвижная скала, стояла Хельга. Она не суетилась, не говорила ни с кем. Она стояла у дверей женской половины, завернутая в темный платок, и ее взгляд, неумолимый и тяжелый как свинец, был прикован к воротам, через которые должны уйти люди Эйрика. Когда я приблизился, она повернула к мне свое бледное, заострившееся за эти дни лицо.

— Они или увезли ее уже из усадьбы в ночь исчезновения, или сейчас увезут с собой, — сказала она тихо, но так, что слова звучали четко сквозь весь шум. — Живой или мертвой — другое дело. Но она с ними. Я чувствую это.

— Чувств мало, матушка, — ответил я, и голос сорвался на хрип. — Нужны глаза. Руки. Доказательства.

— Есть старые пути, — шепнула она, и в ее глазах мелькнул отсвет того самого древнего знания, которое всегда пугало и притягивало меня. — Можно предложить ему Ордалию. Пусть возьмет в руку раскаленный металл или пройдет между огней. Пусть боги рассудят. Если он откажется… это тоже будет знаком.

Я сжал зубы.

— Он не откажется. Он воспримет это как оскорбление, как признание моей слабости. И будет прав. Я не могу судиться с ним, как две старухи у колодца. Я конунг.

И тут же думал: «А что, собственно, я могу? Что я должен?»

Я вернулся в свои покои, но не для отдыха. Стоял у узкого окна, смотрел, как первые лучи солнца окрашивали восток в кроваво-красный цвет. Внутренний шторм бушевал сильнее внешнего.

Закон. Обычай. Мир. Без тела, без кричащего свидетеля моё обвинение было пустым звуком. Если бы я задержал Эйрика силой, я развязывал бы междоусобицу. Десятки, сотни жизней своих людей положил бы на чашу весов. Ради чего? Ради безымянной девушки? Хорошо, она была не безымянной уже, с помощью Торвальда я знаю, что она дочь ярла и зовут ее Гертруда. Но мир со змеей Эйриком был хрупким и отравленным, но он существовал. Он сохранял жизнь, торговлю, силу.

Но стоило мне закрыть глаза, и я снова видел её. Не как символ, не как вызов моей власти. А как человека. Упрямый взгляд, встретивший меня впервые. Сломанное, но не сдавшееся тело на берегу. Тихий голос, задающий неудобные вопросы. «Вы называете это справедливостью?» Она успела перестать быть просто «девушкой». Она стала занозой в сердце. И мысль о том, что Эйрик может увезти её, сломать, уничтожить где-то в своих каменных мешках на севере, вызывала во мне такую яростную, животную тоску, что я чуть не рычал от бессилия.

Что было важнее? Мир с этим змеем или её жизнь?

И ответ приходил не из разума, а из той самой ледяной ярости, что сменила первый пыл. Ответ был прост и ужасен: «Мира с таким человеком не бывает. Он либо отравлял тебя медленно, либо перегрызал горло, когда отвернешься». А она… она была настоящей. Единственной настоящей женщиной за последние годы.

За дверью послышались шаги. Быстрые, тяжелые. Не слуга.

Вошел Ульф. На его обычно невозмутимом лице было взволнованное выражение. Он был весь в снегу и инее.

— Конунг. Конюх. Старый Эйнар. Он не спал той ночью — болели старые раны. Сидел у своей лачуги на краю выгона. Видел, как перед самым рассветом от леса отделилась телега. Не наша. Запряжена парой крепких чубарых коней. Он подумал, что это поздние торговцы. Но телега была пустой. А на облучке сидели двое в плащах с северным орнаментом по краю. Он узнал узор.

Я замер, сердце колотилось как набат.

— Куда?

— Не к воротам. Они свернули на старую тропу. Ту, что ведет к Черному ручью и дальше в глухие леса, к скалистому берегу. Не к основному фьорду. К бухте Молчания.

Бухта Молчания. Крошечная, скрытая скалами бухта по пути к северу. Идеальное место, чтобы тайно погрузить… груз… на корабль, не замеченный основными стражниками у большого порта.

Доказательства? Все ещё нет. Но теперь была нить. И уверенность, вспыхнувшая в моей груди ярче утренней зари, сильнее любого свидетельства.

Я посмотрел на Ульфа, потом на окно, где уже вовсю светало. Внизу во дворе начиналось движение — люди Эйрика выводили коней, грузили последние вьюки. Сам Эйрик в дорожном плаще уже садился в седло своего рослого вороного жеребца.

Холодная ярость кристаллизовалась в решении. Четком, как удар клинка.

Я повернулся к Ульфу.

— Собери отряд. Не десять. Тридцать лучших. Тихо. В полном вооружении. Через восточные ворота по оврагу. Вы знаете тропу к Черному ручью. Обгоняйте их. Я задержу его здесь ещё на полдня. А ты найди эту телегу. Или место, куда он её увез. Найди её. Если она там… сигнал дымом. Я приду.

Ульф кивнул, и на его лице впервые за три дня появилось что-то похожее на оскал. Он уже разворачивался, но я схватил его за плечо.

— Живой, Ульф. Мне нужна она живой. Остальное… как получится.

Затем я надел свой темный плащ с серебряной застежкой в виде волка, взял рог и вышел на высокое крыльцо, выходящее во двор. Все замерли, глядя на меня. Эйрик, уже в седле, обернулся. На его лице было вежливое, но уставшее ожидание прощальных формальностей.

Я поднял рог, но не трубил в него. Вместо этого мой голос, низкий и властный, разносился по двору, заглушая утренний гомон.

— Ярл Эйрик! Перед твоим отъездом я вспомнил об одном деле. Старый спор о границе лугов у Ревущего камня. Твои люди косили там в прошлое лето. Я считал вопрос улаженным, но только что мне принесли карту с печатью твоего отца. Давай разрешим это сейчас, пока память свежа и свидетели здесь. Чтобы между нами не осталось и тени недопонимания.

Воцарилось потрясенное молчание. Спор о каких-то лугах? Сейчас? Эйрик замер, и на его безупречном лице впервые появилась трещина — быстрое ядовитое раздражение. Он не мог отказаться открыто. Отказ от обсуждения границы перед другими ярлами был грубейшим нарушением протокола и признанием собственной спешки, которая теперь выглядела более чем подозрительно.

Он медленно, очень медленно слез с коня. Его глаза встретились с моими глазами через весь двор.

— Конечно, Харальд, — сказал он, и в его голосе звенела тонкая, как лезвие бритвы, сталь. — Давай разрешим все… недопонимания.

Я кивнул, сохраняя лицо непроницаемой скалы. В моей голове отсчитывались часы. Полдня. Ульфу нужно полдня.

Гертруда

Сон был таким ярким, что даже после пробуждения я все ещё ощущала во рту горьковатый привкус меда с того пира и ледяной укол взгляда Эйрика. Знание, тяжёлое и ясное, как булыжник, лежало у меня внутри. Это была месть. Не импульсивная злоба, а спланированная акция, холодное уравнивание счетов. Он не простил унижения. И теперь я была здесь, чтобы это унижение с лихвой компенсировать.

Это осознание придавало странную силу. Теперь я знала, с кем имела дело. И знала, что время, которое он вынужденно дал мне, пока отводил подозрения Харальда, — мой единственный шанс. Он не должен был приехать за невестой. Он должен был приехать за трофеем, который можно сломать. Или за проблемой, которую можно устранить. Мне нельзя было просто ждать.

Я прислушалась к звукам в избе. Рагнар снова вышел то ли за дровами, то ли на обход окрестностей. Бьёрн сидел на лавке у стола, медленно и смачно доедал кусок вяленой оленины, запивая её пивом из небольшого бочонка. Его взгляд время от времени скользил по мне оценивающе, как у мясника.

— Чего уставилась? — проворчал он, заметив мой взгляд.

— Жду ярла, — сказала я ровно, заставляя голос звучать покорно. — Как и велено.

— Вот и жди, — он фыркнул. — Ярл приедет, разберётся с тобой. Определит, куда тебя — на кухню или в постель. А может, и туда, и туда сразу.

Он хохотнул, довольный своей шуткой. Я отвернулась, стиснув зубы, и закрыла глаза, делая вид, что снова пытаюсь уснуть. Мысленно я продумывала план, рождённый во сне. Рагнар был слабым звеном. Он был профессионалом, а не садистом. Он не наслаждался ситуацией. Может быть, если… если создать кризис, если показать, что Эйрик их подставил, что они сами в смертельной опасности из-за этой «опеки»… может, он пойдёт на риск.

Но для этого нужен был сам кризис. Или его иллюзия.

Шум за дверью прервал мои размышления. Быстрые тревожные шаги. Не размеренная поступь Рагнара. Дверь резко распахнулась. В проёме стоял он, но его обычная каменная невозмутимость была сломана. Лицо было бледным, глаза бегали. Он дышал тяжело, будто бежал.

— Бьёрн! — его голос был резким, сдавленным.

Бьёрн оторвался от еды, нахмурился.

— Чего ты разнюнился? Волки унюхали?

— Люди, — выдохнул Рагнар, шагнув внутрь и прикрыв за собой дверь. Он не запер её на засов, что было первым тревожным звоночком. — В лесу. Много. Идут цепью. Прочёсывают.

В избе воцарилась натянутая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в очаге. Я приоткрыла один глаз, наблюдая.

— Ярл? — спросил Бьёрн, но в его голосе уже не было уверенности.

— Нет, — отрезал Рагнар. Он подошёл к узкому окошку, затянутому пузырём, и попытался вглядеться в лесную чащу. — Я видел кольчуги. Шлемы с наносниками. Стиль… стиль конунга Харальда.

Слова повисли в воздухе, густые и тяжёлые, как дым. Бьёрн вскочил, опрокинув лавку.

— Конунг? Здесь? Но как? Эйрик сказал…

— Эйрик сказал, что отвел подозрения! — прошипел Рагнар, обернувшись к нему. В его глазах горели гнев и страх. — Значит, не отвел. Или конунг оказался упрямее. Он не поверил. И выследил. Выследил нас, Бьёрн!

Паника, холодная и липкая, заполнила избу. Она исходила от них обоих, и я чувствовала её кожей.

— Что делать? — прошептал Бьёрн, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а животный страх. — Бежать к лодкам?

— Бежать? Через лес, который уже прочёсывают? — Рагнар провёл рукой по лицу. — Они найдут лодки первым делом. Нас перехватят на воде.

Его взгляд, острый и отчаянный, упал на меня. Я замерла, притворяясь всё ещё полуспящей, но сердце колотилось так, что казалось, они услышат его стук.

— А её? — спросил Бьёрн, следуя за взглядом напарника. В его глазах мелькнуло дикое, простое решение. — Если нет её, нет и проблемы. Скажем, сбежала в лес, заблудилась, волки… Он потянулся за ножом у пояса.

— Идиот! — Рагнар схватил его за запястье. — Убьёшь её, и что? Конунг найдёт тело. И поймёт всё. Тогда нам не просто головы отрубят за похищение. Нас четвертуют за убийство его женщины. И Эйрик нам не поможет. Он первый отречётся. Скажет, что мы самовольничали.

Они стояли, сцепившись в немом противоборстве, два напуганных зверя в западне. И именно в этот момент снаружи, из глубины леса, донёсся резкий, не птичий свист. Ответный свист прозвучал гораздо ближе, может, в сотне шагов. Цепь сжималась.

Паника в их глазах сменилась решимостью обречённых. Рагнар вдруг рванулся к двери, распахнул её.

— Быстро! На улицу! Все! — закричал он. Мы высыпали на поляну перед избушкой. Бьёрн грубо толкнул меня вперёд, и я едва удержалась на ногах. Они поставили меня между собой, словно живой щит. Рагнар поднял топор, Бьёрн выхватил нож. Их спины были прижаты к стене избы. Они ждали.

И дождались. Из-за деревьев в тридцати шагах от нас появились первые воины. Их было человек пять. В добротных кольчугах, с щитами и длинными копьями наизготовку. Они шли осторожно, цепью и при виде нас замерли.

— К оружию! Не трогать женщину! — прозвучал громкий голос воина. И он выступил вперед, обогнав остальных. Это был не Харальд. Это был Ульф — его доверенный воин, человек, чье лицо я часто видела рядом с конунгом. Он был в походном доспехе, без плаща, лицо исцарапано ветками, но глаза горели холодным яростным огнем. Его взгляд скользил по мне, оценивая целостность, а затем жестко, без колебаний вернулся к Рагнару и Бьёрну.

— Брось оружие, — сказал Ульф тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Или вас порешат здесь, как собак.

Рагнар медленно, очень медленно опустил топор на землю и отступил от меня, подняв руки. Бьёрн, дрожа, швырнул свой нож в сторону. Двое воинов мгновенно набросились на них, скрутили руки за спину.

Ульф шагнул вперед. Он прошёл мимо сдавшихся наемников, даже не удостоив их взглядом. Остановился передо мной. Его глаза, такие грозные минуту назад, теперь смотрели с сосредоточенной оценкой, с проверкой.

— Гертруда, — произнес он моё имя четко, без лишних эмоций, — конунг послал меня за тобой. С тобой все нормально?

Я смогла только кивнуть. Слова застряли в горле. Потому что, глядя на него и на окружающих его воинов Харальда, я понимала одно: я спасена. По-настоящему. Они пришли. Они меня нашли. Ульф что-то коротко бросил своим людям, и те принялись оцеплять поляну и готовить пленников к отправке. А затем он обернулся к одному из своих воинов, старшему по виду.

— Сигнал, — отрывисто сказал он. — Пусть знают, что мы ее нашли. Жива.

Воин кивнул и отдал приказ другим. Несколько человек мигом принялись сгребать в кучу сухой валежник, хворост, принесённый из избы, старую листву с крыши. Они работали быстро и слаженно, не так, как в панике это делали Бьёрн с Рагнаром. Через несколько мгновений на поляне выросла аккуратная пирамида из горючего. Один из воинов высек огонь. Сухой мох вспыхнул, затем затрещали ветки. И вскоре в небо, разрывая серый полог низких облаков, потянулся ровный густой столб дыма. Чёрный и жирный. Сигнал. Сигнал для своих: задача выполнена, своя найдена.

Я стояла и смотрела на этот дым, а потом на Ульфа, который уже отдавал новые приказания. Этот дым был погребальным костром для планов Эйрика.