Конунг Харальд

Воин, которого я нашёл на берегу, наконец, пришёл в себя. Я явился тотчас, как только за мной прислала матушка, хотя и пришлось прервать беседу с ярлом Эйриком. Разговор тот тоже обещал быть немаловажным.

— Конунг, что же ты скажешь? — мужчина явно был недоволен помехой. Черты его лица выражали крайнее раздражение.

— Не могу я отдать тебе эту девушку, — ответил я твёрдо. Просьба ярла была по меньшей мере странной, а то и подозрительной. И явился он ко мне без предупреждения, без договорённости, что само по себе настораживало. — Она не помнит ни имени, ни рода. Как я могу ею распоряжаться?

— Да беглая рабыня как есть, — пренебрежительно бросил мужчина, махнув рукой, будто смахивая пыль.

— Матушка говорит, что в ней нет духа рабыни. Скорее дочь зажиточного бонда или воина, — покачал я головой. — Да будь она даже рабыней, что я скажу её хозяину, коли тот объявится и спросит, по какому праву я распорядился его собственностью?

— Если таковой найдётся, пошли его ко мне. Я заплачу выкуп, — предложил Эйрик, и в его глазах мелькнула скупая алчность. — Или, может, ты сам глаз на неё положил?

— Забываешься, ярл, — холодно отрезал я, и слова его задели меня глубже, чем следовало. Мы с матушкой говорили о спасённой, и она предполагала, что девушка могла быть не простой работницей, а той, кого зовут ночью согреть ложе. Но зачем бежать от сытой жизни? А ещё она могла быть шпионкой, подосланной конунгом враждебного клана. Или же просто взбалмошной дочерью знатного мужа, возомнившей себя валькирией. Догадок было много, но ни одна не находила подтверждения. Память к девушке не возвращалась, а время шло. Но отдать её Эйрику я не мог. И, чего уж греха таить, не хотел.

— А что, коль полюбил я её? — крикнул ярл мне вслед, когда я уже повернулся к выходу.

— А она тебя? — внутри всё сжалось, а затем разлилось едкой горечью по жилам. Чувство странное и неприятное. Можно было бы счесть его ревностью, но с чего бы? — Вернусь — обсудим. Позовём девушку. Если пойдёт с тобой добровольно, не стану удерживать.

Эти слова дались мне нелегко, но я прежде всего конунг и должен думать о благе своих людей. В голове же назойливой мухой крутилась мысль, что не мешало бы подумать и о себе, но я отогнал её прочь.

Именно эти думы блуждали у меня в голове, когда я вошёл в покой, где лежал раненый.

— Торвальд, — голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. Воин вздрогнул и медленно перевёл на меня взгляд, в котором ещё плескались остатки болезни. — Говори. Как оказался на берегу реки? Где твой ярл Хроальд?

Торвальд сглотнул, и лицо его исказила гримаса слабости и боли. Заговорил он тихо, с хрипотцой, выцеживая слова, словно через силу.

— Мы… отправились в последний набег перед зимовьем. Всё шло как обычно, но не прошли мы и половины пути, как нагнал нас гонец из селения. Весть принёс дурную: на деревню готовится набег.

— Откуда гонец узнал? — весь подобравшись, спросил я. Мирный договор с конунгом соседних земель был скреплён не так давно, и я рассчитывал на его нерушимость.

— Моя… одна… девушка из деревни пошла в лес по коренья да травы, — еле слышно прохрипел мужчина. — Подслушала разговор воинов, что обсуждали нападение.

— Не могла ли она ошибиться? — я мысленно представлял расположение селения ярла Хроальда. — Чтоб добраться до ваших земель, нужно пройти вглубь моих владений. Сделать это незамеченным людям Хронка было бы нелегко.

— А с чего ты взял, что это были люди Хронка? — усмехнулся Торвальд с горечью.

— Чьи же? — я навис над ложем. — Говори!

— Не ведаю… — голос воина стал совсем слабым. Он побледнел ещё больше, и было видно: держится из последних сил.

— Харальд, — голос матушки заставил меня отступить на шаг. — Он слишком слаб. Силы на исходе.

— Понимаю, матушка, но весть эта — как острый нож у горла, — повернулся я к ней. — Если конунг Хронк нарушил клятву и точит зуб на мои земли, я должен быть готов в любой миг встать в круг щитов.

— Умрёт он сейчас — ничего ты не узнаешь, — холодно напомнила она, кивнув на бледное лицо Торвальда.

— Ладно. Вернусь завтра и продолжим беседу, — направился я к выходу. — Кто его выхаживал? Ингрид?

— Нет, — матушка прищурилась, и её взгляд стал пристальным, изучающим. Я знал этот взгляд, он редко сулил что-то доброе. — Та безымянная, что тобой спасена. Она тут была.

— Что? — резко обернулся я. — Где она теперь?

— Отослала я её в её покои, чтобы ушей лишних не было, — ответила родительница.

— Девушка… что здесь была… — вдруг прошептал Торвальд, и мы оба обернулись к нему. — Я… знаю её.

— Что? — я в два шага очутился у постели. — Откуда? Назови имя!

Воин судорожно сглотнул, губы его задрожали.

— Зовут ее… Зовут её… Гертруда.

И, выдохнув это, он откинулся на подушки, сознание покинуло его.

Я вырвался из покоев, как из западни, и тяжелая дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась за моей спиной. Прохлада длинных коридоров не умерила жар, пульсирующий в висках. Гертруда. Имя жгло сознание, как клеймо.

— Харальд! — голос матери догнал меня прежде, чем я успел сделать и десяток шагов. Оглянувшись, я увидел, как она, не снижая хода, бросила через плечо стоявшей у дверей лекарке: — Ингрид! К нему! Он вновь отключился. Не дай ему уйти к предкам.

Женщина метнулась обратно в покой, а Хельга, подобрав складки платья, нагнала меня. Лицо её было серьёзно, глаза, как два острых шипа, впились в меня.

— Куда так стремительно, сын мой? — спросила она, ровно дыша, будто и не шла быстрым шагом. — На совет? К страже?

— Нет, — выдохнул я, не сбавляя ходу. Она шла рядом, и я чувствовал её взгляд на своем профиле. — Я иду к ней. К девушке. К Гертруде.

— И что же ты скажешь ей? — вопрос был прямым, как удар копья. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Скажу её имя, — прозвучало почти как вызов. — Гертруда. Тот воин… Торвальд, он узнал её.

Хельга схватила меня за рукав, заставив замедлить шаг. Её пальцы были цепки, как когти хищной птицы.

— И ты полагаешь, одно лишь имя, брошенное как кость псу, вернёт ей память? Что изменится, Харальд?

— Не знаю, — честно ответил я, пытаясь вырвать рукав, но она не отпускала. — Но если я не брошу эту кость, то никогда не узнаю, принесёт ли она плоды. Она должна узнать. Это её право.

— Право? — мать усмехнулась, но в усмешке не было насмешки, лишь глубокая, прожитая годами усталость. — Ты говоришь о правах той, чей статус не ясен. Рабыня? Заговорщица? Дочь врага? Имя может открыть ящик, из которого вырвутся духи, коих не заткнёшь обратно.

— И тем не менее я должен это сделать.

Я остановился и, наконец, встретился с ней взглядом. В её глазах я читал тревогу, но и твёрдое понимание: отговорить меня она не сможет.

Хельга тяжело вздохнула, разжала пальцы и поправила складки на моём плече, жест неожиданно мягкий.

— Тогда я иду с тобой.

— Матушка, это не…

— Тише, — она перебила меня, и в голосе вновь зазвучала сталь. — Если память к ней вернётся — и только боги знают, что она принесёт с собой: слёзы, ярость или холодный расчёт, — тебе понадобится не только меч у бедра, но и мудрый совет подле. К тому же, — она тронула амулет Фрейи у своей груди, — женщине порой легче говорить с женщиной. Идём.

Она не спрашивала больше, просто двинулась вперёд, указывая путь к покоям, где жила наша таинственная гостья. Я последовал за ней, и тяжесть в груди смешалась с лихорадочным ожиданием. Сейчас мы сорвём покров тайны. И что бы ни открылось нам за ним, пути назад уже не будет.

Мы шли по длинному, слабо освещенному коридору. Стук наших шагов по полу отдавался гулким эхом, будто за нами шел кто-то невидимый. Тяжесть разговора с матерью висела в воздухе плотнее дыма от очага.

— Матушка, — начал я, нарушая тишину, которая стала слишком громкой. — Ярл Эйрик. Он просил… нет, требовал отдать ему эту девушку.

Хельга не повернула головы, лишь слегка склонила ее, слушая. Ее профиль в полумраке казался вырезанным из старого мудрого дерева.

— И что же ты ответил, сын мой?

— Я отказал.

— Почему?

В её голосе не было осуждения, лишь спокойный испытующий интерес. Как жрица, задающая вопрос духу.

— Не знаю, — признался я, и это была чистая правда. — Что-то внутри сжалось в камень при одной мысли. Это… неверно. Как будто отдать дикого ястреба в руки того, кто захочет лишь сломать ему крылья. И потом, она не скот, чтобы ею торговать. Она человек, пусть и без памяти. Как бы ты поступила, матушка?

Хельга остановилась, и я вынужден был сделать то же самое. Она повернулась ко мне, и в её глазах, обычно таких ясных и твердых, я увидел тень, редкую для неё, тень глубокой инстинктивной тревоги.

— Я бы отдала её, Харальд, — сказала она тихо, но так четко, что каждое слово врезалось в сознание. — Не колеблясь.

Я замер, не веря своим ушам. Моя мать, чья мудрость и справедливость были легендой, советовала уступить наглому требованию?

— Почему? — вырвалось у меня, и голос прозвучал глуше, чем я хотел.

Она посмотрела на меня долгим пронзительным взглядом, будто взвешивая что-то на невидимых весах.

— Потому что моё материнское сердце чует угрозу. Эта девушка, эта Гертруда … Она в состоянии отнять у меня самое дорогое, что у меня есть.

В её словах была такая нехарактерная уязвимость, что холодок пробежал у меня по спине.

— Что… что это самое дорогое? — спросил я, уже догадываясь, но не веря.

Хельга положила ладонь мне на щеку. Рука её была прохладной и шершавой от прожитых лет и трудов, но прикосновение — бесконечно нежным.

— Ты, сын мой. Моя кровь. Мой конунг. Моя гордость и моя главная слабость. В её глазах, даже пустых от памяти, я вижу искру, которая может разжечь пламя. Пламя, способное либо осветить твой путь, либо спалить дотла всё, что ты строишь, и тебя вместе с ним. Отдав её Эйрику, я бы устранила эту искру. Погасила бы угрозу. Увы, — она вздохнула и опустила руку, — ты не таков. Ты пойдешь навстречу огню, чтобы разглядеть его цвет. Как твой отец. Да хранят тебя боги.

Она снова двинулась вперед, оставив меня стоять среди холодных камней с новым, еще более тяжким грузом на душе. Её слова были не предостережением, они были пророчеством. И теперь, подходя к двери, за которой ждала разгадка, я понимал, что иду не просто вернуть девушке имя. Я шел навстречу той самой искре.

Моя рука сама сжала железное кольцо на двери в её покои. Рывок, скрип петель и я шагнул внутрь, сердце стучало где-то в горле.

Пустота.

Она ударила меня тишиной. Комната была убрана, ложе заправлено. На табурете у очага не лежало то простое платье, что дала ей моя сестра Герда, которое ей невероятно шло. В воздухе не пахло травами, которыми она, по словам той же самой Герды, промывала волосы. Не было здесь ни малейшего признака жизни, будто никто и не жил вовсе.

— Нет её, — пробормотал я, и слова повисли в холодном воздухе.

— Вещей тоже нет, — спокойно констатировала Хельга, обведя комнату взглядом. Её наблюдения были безжалостно точны. — Ни сумы, ни плаща. Всё, что ей принадлежало, исчезло.

Я выскочил обратно в коридор, гнев и что-то другое, острое и колючее, как ледяной осколок, подступали к горлу. У дальней арки мелькнула тень служанки.

— Ты! — мой голос прозвучал как удар бича. Девушка вздрогнула и замерла, широко раскрыв глаза. — Немедленно найди Гертруду! Обойди все дворы, спроси у стражей!

— Г-Гертруду, конунг? — переспросила она, растерянно моргая. — Прости, я не знаю…

— Деву, которую я спас! Ту, что без памяти! — крикнул я, и эхо понесло мои слова по каменным сводам. — Ищи!

Служанка, не мешкая, бросилась выполнять приказ. Я вернулся в опочивальню, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

— Она сбежала, — сказала Хельга, и в её голосе не было удивления, лишь тяжелая уверенность. — Возможно, память вернулась сама. И, вспомнив, кто она, решила не задерживаться в доме незнакомого конунга.

— Неблагодарная, — вырвалось у меня сквозь зубы. Горечь заполнила рот. — Мы дали ей кров, хлеб. А она… ушла, не попрощавшись, не сказав спасибо. Разве так поступают?

Мать покачала головой, её взгляд был отстраненным, анализирующим.

— Не знаю, как поступает та Гертруда, о которой говорил Торвальд. Её я не знаю. Но ту девушку, что была здесь, с пустыми глазами и умелыми сноровистыми руками я знала. И та девушка на такое не способна. В ней не было ни лукавства, ни спеси. Была… потерянность. И благодарность, которую она не умела выразить словами. Но были стержень духа и сила воли.

— Тогда почему? — в голосе моем прозвучало отчаяние, которого я сам от себя не ожидал.

Хельга пристально посмотрела на меня.

— Ты сам сказал, что Эйрик просил отдать ему девушку. А что, если не просто просил? Что, если нашёл способ поговорить с ней? Или она, услышав об этом, предпочла бежать с ним, чем ждать, пока конунг решит её судьбу? Не исключено, Харальд, что она сбежала с ним.

Мысль ударила с такой силой, что я отступил на шаг. Картина сама собой сложилась в голове: настойчивый взгляд ярла, его странная алчная просьба. И девушка, испуганная, лишенная прошлого, готовая ухватиться за любую соломинку, лишь бы избежать неведомой участи.

Гнев вспыхнул во мне ровным холодным пламенем, выжигая растерянность и горечь.

— Тогда нужно найти Эйрика, — проговорил я, и голос мой стал низким и опасным. — И я займусь этим лично. Сейчас же. Если он посмел вывести её из моего дома без моего слова… — я не стал договаривать, схватился за рукоять меча и резко развернулся к выходу. На этот раз никакие пророчества матери не остановили бы меня. Искра, о которой она говорила, грозила разгореться в пожар, и первым в его пламени должен был ответить ярл Эйрик.

Я не пошел, а понесся. Пол под ногами сливался в серую полосу, гнев был топливом, а в ушах стоял гул. Меня не остановили ни стражи у дверей зала, ни два его личных берсерка, заслонившие было проход в покои, отведенные ярлу. Взгляд, полный дикой ярости, заставил их расступиться — они узнали в моих глазах конунга, готового на всё.

Я ворвался без стука. Эйрик сидел у стола, медленно доедая кусок оленины. Он поднял глаза, и на его лице не промелькнуло ни удивления, ни тревоги. Лишь привычная, чуть надменная усмешка тронула губы.

— Конунг Харальд, — протянул он, откладывая нож. — Не ожидал столь стремительного визита. Что случилось? Неужто вы передумали и решили отдать мне девку и так спешите сообщить об этом?

— Где она? Где Гертруда? — я перебил его, и слова вырвались хрипло. Я встал напротив, упираясь ладонями в край стола, нависая над ним.

— Кто? — брови Эйрика поползли вверх с наигранным недоумением.

— Девушка. Та, которую я спас. Она исчезла из своих покоев. Твоих рук дело, Эйрик? Ты просил её у меня. Где ты её прячешь?

Ярл медленно откинулся на спинку стула, сложив пальцы домиком. Его спокойствие било по нервам сильнее любой брани.

— Прячу? — он рассмеялся коротко и сухо. — Конунг, ты ошибаешься. Сегодня я попросил — да, просил, не требуя, — отдать мне эту… диковинку. Ты отказал. Я принял твоё решение, как подобает гостю и союзнику. Я не видел ее со дня пира. Более того, — он наклонился вперед, и в его глазах вспыхнул холодный огонь, — я даже имени её не знал. Гертруда, говоришь? Интересно.

Он говорил так убедительно, с такой спокойной уверенностью, что мой гнев начал буксовать, натыкаясь на стену его невозмутимости. Улик не было. Никто не видел, чтобы он подходил к её покоям. Да и как он мог вывести её, если все ворота на замке, а стража бдит?

— Ты клянешься? — выдохнул я, чувствуя, как почва под аргументами уходит.

— Клянусь своей честью и мечом, — Эйрик положил руку на эфес своего клинка. Жест был торжественным и, черт возьми, искренним. — Я не причастен к её исчезновению, Харальд. Более того, мне обидно, что конунг, чей хлеб я ем, заподозрил меня в таком низком деле, как похищение женщины из-под его крыши.

Он встал, выпрямился во весь свой немалый рост. Его лицо стало холодным и официальным.

— Я думаю, мне не стоит более задерживаться в твоём доме, где гостя встречают подобными обвинениями. С рассветом я покидаю твои земли. Мои люди уже готовятся.

Это был удар ниже пояса. Он превращался из подозреваемого в оскорбленную сторону. Удерживать его силой я не мог. Это грозило бы войной.

Я сжал кулаки так, что кости затрещали. Воздух между нами наэлектризовался ненавистью и недоверием.

— Я не могу тебя задерживать, Эйрик, — сквозь зубы проговорил я. — Дороги свободны. Но если я узнаю, что ты лгал… ни одно ущелье в горах не укроет тебя от моего гнева.

— Я не лгу, — парировал он, не моргнув глазом. — А теперь, если позволишь, мне нужно отдать распоряжения.

Это было откровенное указание на дверь в моем же собственном доме. Я развернулся и вышел, чувствуя на спине его тяжелый колющий взгляд. Я проиграл этот раунд.

Я не пошел в свои покои. Я пошел к матери. Её мудрость сейчас была нужна мне как воздух. Я застал её перед очагом. Она пряла, смотря на огонь. Шерсть в её руках была белой и мягкой, резко контрастируя с мраком в моей душе.

— Матушка, — начал я, скинув плащ на лавку, — я говорил с Эйриком.

Она не оторвалась от веретена, лишь кивнула, давая мне продолжать. И я выложил всё: свой гнев, свои обвинения, его ледяное отрицание и заявленное решение уехать.

Хельга выслушала, не перебивая. Ритмичное жужжание веретена было единственным звуком, пока я говорил. Когда я умолк, она отложила работу в сторону и подняла на меня глаза.

— Он клялся? — спросила она тихо.

— Клялся честью и мечом.

— И ты поверил?

— Нет, — признался я. — Но я не могу не поверить. Нет ни одной зацепки. Ни одной. Она растворилась, как дым. А он… он уезжает, прикрывшись оскорбленной честью.

Хельга задумалась, её взгляд ушёл куда-то вдаль, за стены светлицы.

— Значит, он либо гениальный лжец, либо говорит правду, — наконец произнесла она. — И то и другое плохо. Если лжет — он опасный и умный враг, который уже сделал свой ход. Если говорит правду… то девушка исчезла сама. И причина этому не Эйрик.

Она посмотрела на меня, и в её глазах я увидел то же самое тягостное предчувствие, что сковало и моё сердце.

— Так куда же она делась, матушка? — спросил я, и в голосе моем снова прозвучала беспомощность, которую я ненавидел.

— Не знаю, сын мой, — ответила Хельга, и её голос был печален. — Но теперь я боюсь не искры, о которой говорила. Я боюсь того, что эта искра уже превратилась в пламя… и это пламя поглотит тебя, сын мой.

— О чем ты говоришь, матушка? — я нахмурился.

— Я говорю о том, что ты чувствуешь к этой девушке. О том, по какой причине ты сейчас не провожаешь обиженного ярла, а думаешь о девушке, о которой ты знаешь только лишь имя.

— Но, матушка…

— Ответь, ты любишь ее? — вопрос родительницы застал меня врасплох. Я не знал, что сказать, но она, кажется, и не ждала ответа, зная его и без моих слов.