Я смотрела, как надсмотрщики засуетились. Один из них — здоровенный детина с бычьей шеей и руками, похожими на коряги, — спрыгнул с помоста, куда-то сбегал и вернулся, держа в руке короткий меч в потертых ножнах. Он встал напротив хозяина, ожидая приказа.

Хальвар Толстый оглядел толпу, явно наслаждаясь моментом. Его взгляд скользнул по лицам, задержался на ком-то в первом ряду, потом переметнулся дальше… и вдруг остановился.

Я проследила за его взглядом и поняла: он смотрит на Харальда.

Конунг стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Лицо его было спокойным, почти равнодушным, но в этом спокойствии чувствовалась такая сила, что у меня мурашки побежали по спине. Он ничего не говорил. Он просто смотрел.

Хальвар побледнел. Его щербатый рот приоткрылся, потом захлопнулся. Он сделал шаг к краю помоста, словно хотел поклониться, но Харальд едва заметно качнул головой — нет.

Торговец понял. Он резко выдохнул, повернулся к своему охраннику и рявкнул:

— Убери меч.

Детина опешил.

— Чего? Хозяин, да я её одной левой…

— Убери меч, я сказал! — голос Хальвара сорвался на визг. — Ты что, оглох?! Бой будет честным! Без оружия! Пусть боги рассудят!

Охранник скривился, но подчинился. Он отстегнул ножны, швырнул их в сторону. Меч со звоном ударился о доски помоста. Затем повернулся к девушке, поиграл плечами, хрустнул шеей.

— Ну что ж, — сказал он, и в голосе его звучала ленивая уверенность, — без меча даже веселее. Я тебя голыми руками задушу, девка. Будет дольше. И больнее.

Девушка ничего не ответила. Она только чуть сместила центр тяжести, перенеся вес на левую ногу. Руки ее, все еще сжатые в кулаки, поднялись на уровень груди. Странная стойка. Я такой никогда не видела, но однозначно она знала, что делала.

Охранник двинулся на нее.

Он был тяжел, грузен, но двигался с опытом человека, привыкшего бить и ломать. Он не старался, шел напролом, уверенный, что один удар решит все.

Первый замах — широкий, размашистый, целящийся в голову.

Девушка ушла вниз. Просто присела, пропуская кулак над головой, и в ту же секунду ударила сама — резко, коротко, куда-то в открытый бок.

Охранник охнул, но устоял. Он развернулся, злость уже мелькнула в его глазах. Теперь он двигался быстрее, осмотрительнее. Серия ударов — прямые, тяжелые, как молоты.

Она уклонялась.

Она не принимала бой в лоб — она танцевала вокруг него, уходя, ныряя, скользя. Ее босые ноги бесшумно ступали по холодным доскам. Каждое движение было точным, выверенным, словно она делала это всю жизнь.

Но силы были неравны. Один раз она замешкалась, и тяжелый кулак пришелся ей в плечо, сбивая с ног. Она покатилась по помосту, вскочила, но охранник уже нависал над ней, и второй удар — в живот — сложил ее пополам.

Толпа взревела. Кто-то смеялся, кто-то кричал, подбадривая воина.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Вставай, — шепнула я одними губами. — Вставай.

Она встала.

Медленно, с трудом разгибаясь, прижимая руку к животу, она поднялась. Глаза ее были мутными от боли, но в них все еще горел тот лед — подземный, вечный, нетающий.

Охранник ухмыльнулся.

— Сдавайся, девка. Я тебя пожалею. Убью быстро.

Она ничего не ответила. Она сплюнула кровь на доски и снова подняла руки в своей странной стойке.

Он бросился на нее.

И тут она сделала то, чего он явно не ожидал. Вместо того чтобы уклоняться или отступать, она шагнула вперед. Прямо ему навстречу. В самый последний момент, когда его руки уже смыкались, чтобы схватить ее, она упала на колени, пропуская его инерцию над собой, и вцепилась зубами в его предплечье.

Он заорал. Не столько от боли, сколько от неожиданности и унижения. Он попытался стряхнуть ее, ударить другой рукой, но она уже отпустила руку, перекатилась вбок, вскочила и, пока он зажимал окровавленное предплечье, нанесла удар ногой прямо ему в колено сбоку.

Хруст был слышен даже в толпе.

Охранник взвыл, рухнул на одно колено, и в этот момент она прыгнула на него сверху, обхватила его голову руками, рванула, используя вес собственного тела, и он с глухим стуком рухнул лицом вниз на доски.

Тишина.

Она стояла над ним, тяжело дыша, босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Из разбитой губы текла кровь. Плечо, в которое пришелся удар, было вывернуто под неестественным углом. Скорее всего, вывихнуто. Но она стояла.

И смотрела на поверженного врага.

Толпа молчала. А потом кто-то один хлопнул в ладоши. Потом другой. Потом третий, четвертый. И через мгновение площадь взорвалась одобрительным ревом.

Люди кричали, свистели, топали ногами. Мужчины, которые минуту назад смеялись над ней, теперь бросали шапки в воздух. Женщины вытирали слезы. Я стояла, и у меня дрожали руки.

Хальвар Толстый стоял, открыв рот. Его лицо — багровое, потное — выражало такое недоумение, смешанное с ужасом, что я едва не рассмеялась, несмотря на всю серьезность момента.

Охранник зашевелился на помосте, попытался встать. И не смог. Колено было сломано. Он остался лежать, уткнувшись лицом в доски, позорно поверженный девчонкой.

Хальвар наконец пришел в себя. Он кашлянул, поправил меховой плащ, стер пот со лба и подошел к девушке.

— Ну что ж… — голос его дрожал, но он старался держать лицо. — Боги рассудили. Ты победила. По закону ты свободна.

Он взмахнул рукой, и один из надсмотрщиков принес кусок пергамента и угольный карандаш.

— Как твое имя, девушка? Чтобы я мог написать вольную, — спросил Хальвар, уже выводя первые буквы.

Девушка подняла голову. На ее глазах, впервые за все время, мелькнуло что-то похожее на улыбку. Тонкую, горькую, но настоящую.

— Виктория, — ответила она. Голос ее звучал хрипло, но твердо.

Хальвар кивнул и уже собрался писать дальше, но она остановила его, положив ладонь на пергамент.

— Но вольную я прошу не для себя.

Толпа снова загудела. Хальвар замер.

— Что? — переспросил он. — Не для себя? Ты с ума сошла, девка? Ты только что дралась за свою свободу!

— Я знаю, — ответила Виктория спокойно. — И теперь я отдаю ее тому, кто нуждается в ней больше, чем я.

Она повернулась, прихрамывая, прошла к краю помоста, туда, где стояла группа рабов, и указала пальцем на одного из них.

На старика.

Он был седой, сгорбленный, с морщинистым лицом и мутными глазами. Его руки, покрытые въевшейся грязью и мозолями, дрожали. Он смотрел на Викторию с таким изумлением, будто увидел призрака.

— Ты… — прошептал он. — Девочка моя…

— Как его зовут? — спросил Хальвар.

Тот открыл рот, закрыл, снова открыл и выдавил:

— Свен… Меня зовут Свен…

Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.

Я смотрела на эту сцену, и в груди у меня что-то переворачивалось. Сжималось. И раскрывалось заново.

Хальвар Толстый, казалось, пытался вникнуть в эти слова. Потом закинул голову и захохотал коротким, сухим, почти безумным смехом.

— Ты отказываешься от свободы? Добровольно? Ты понимаешь, что этот шанс предоставляется один раз в жизни? Только сегодня, только здесь, на этом помосте!

— Я понимаю, — голос Виктории звучал ровно. — Но я молодая. Я сильная. Я смогу пережить еще одну зиму в цепях, если понадобится. А он — нет.

Она кивнула в сторону старика. Свен стоял сгорбившись, и его мутные глаза наполнились слезами, которые он из последних сил пытался сдержать.

— Кто он тебе? — спросил Хальвар. В его голосе уже не было ни ужаса, ни удивления, только холодное, прагматичное любопытство. — Отец? Дед? Кто?

— Он спас мне жизнь, — ответила Виктория просто. — Он не дал мне сломаться. А теперь пришло время отдать долг.

Работорговец покачал головой, и на его лице появилось выражение не то сожаления, не то презрения.

— Ты глупа, девка. Сентиментальна и глупа. Ты отдаешь свою свободу за призрак. Посмотри на него! — Хальвар широким жестом указал на Свена. — Он и свободным не переживет эту зиму. Такой старый и немощный. Кому он нужен? Работник из него не выйдет. Никто не даст ему кров и еду просто так. Его свобода — это смертный приговор, подписанный тобой. Он умрет под забором от голода и холода еще до сильных морозов. И все, за что ты сражалась, окажется бессмысленным.

Его слова, циничные и жестокие, повисли в воздухе. В толпе стало тише. Люди перестали кричать и перешептывались, ловя каждое слово. И я поняла, что он, возможно, прав. По-своему, к моему ужасу, прав.

Я не могла сдержаться. Я повернулась к Харальду, который все также стоял рядом, молчаливый и наблюдательный.

— Это правда? — спросила я шепотом. — Он говорит правду? Старых… таких как он… никто не берет?

Харальд медленно перевел на меня взгляд. В его глазах не было осуждения, только холодная, тяжелая правда.

— Да, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отдавалось в моем сердце ледяным ударом. — На тяжелую работу берут сильных и молодых. Старые и немощные… они обуза. Они никому не нужны. Его судьба, если он выйдет отсюда один, будет еще горше, чем в цепях. По крайней мере, в цепях его будут кормить, пусть и скудно, чтобы он мог работать.

Меня охватило жгучее чувство несправедливости, смешанное с отчаянием. Я снова посмотрела на Викторию. Она слушала слова Хальвара, и на ее лице не было ни сомнения, ни страха. Только твердая, непоколебимая решимость.

— Тогда… тогда она все равно останется рабыней? — выдавила я, чувствуя, как горло сжимается. — После всего этого? После этой победы?

Харальд не успел ответить. Его спокойствие, наконец, лопнуло.

Он шагнул вперед, и толпа перед ним расступилась, как вода перед носом корабля. Его движение было настолько властным и неоспоримым, что даже шум окончательно стих. Все взгляды устремились на него.

Он подошел к самому краю помоста и посмотрел на Хальвара. Не на Викторию. На торговца.

— Хальвар Толстый, — голос Харальда прозвучал негромко, но с такой металлической твердостью, что торговец вздрогнул и выпрямился, как по струнке. — Твоя арифметика верна. Но ты забываешь одну переменную.

Конунг снял с пояса тяжелый кожаный кошель, туго набитый, и бросил его к ногам торговца. Кошель с глухим, но сочным звоном ударился о доски.

— Я выкупаю их обоих. Девушку и старика. По твоей же цене. Или у тебя есть возражения?

Хальвар Толстый смотрел то на кошель, то на бесстрастное лицо конунга, то на Викторию. Его собственная логика, только что казавшаяся такой железной, рассыпалась в прах перед простой силой и волей. Он открыл рот, закрыл, покраснел, побледнел и, наконец, быстро наклонился, подхватил кошель.

— Нет, мой конунг, — пробормотал он, почти кланяясь. — Никаких возражений. Они… они твои.

Он сделал резкий жест надсмотрщикам. Те поспешно отцепили Свена от общей цепи и подвели его, дрожащего и неверящего, к Виктории.

— Выпиши Свену вольную, — приказал конунг, и работорговец еще сильнее выпучил глаза от удивления.

Виктория стояла на помосте с вывихнутым плечом и окровавленной губой и смотрела не на Хальвара, не на кошель, а прямо на Харальда. В ее темных глазах на миг вспыхнула искра.

— Не такой подарок я хотел тебе сделать, Гертруда, — произнес мужчина, вернувшись ко мне. — Но, видимо, так тому и быть.

— Что ты хочешь этим сказать? — я удивленно уставилась на мужчину.

— Девушка идет к тебе в услужение, а старика определим в усадьбу работником, — произнес Харальд суховато. — Идем, — приказал он, и мы все трое послушались его и пошли с рыночной площади.

Мы шли через рыночную площадь. Люди шептались, указывали пальцами, но никто не осмеливался подойти ближе. Харальд шагал впереди, широко и уверенно, и его спина казалась мне нерушимой стеной.

Виктория шла следом, прихрамывая, прижимая вывихнутую руку к груди. Свен плелся за ней, все еще не веря до конца, что его действительно отцепили от общей цепи. Я замыкала шествие.

Холодный ветер продувал насквозь. Я поежилась и посмотрела на Викторию в рваной рубахе, босую, с посиневшими от холода губами. Она дрожала, но не жаловалась, не просила. Только сжимала зубы и шла.

Я не раздумывала. Просто стянула с себя плащ, тот самый, что дал мне Харальд, и накинула ей на плечи.

— Что вы?.. — Виктория дернулась, попыталась остановиться, сбросить ткань. — Не надо, госпожа, вы простудитесь. Я не могу…

— Можешь, — оборвала я ее тверже, чем собиралась. — И не спорь. Ты вышла на бой, ты победила.

Она замерла, глядя на меня с чем-то средним между удивлением и благодарностью во взгляде. Ее пальцы, дрожащие и грязные, сжали края плаща.

— Спасибо, — выдохнула она едва слышно.

Я кивнула и пошла дальше, стараясь не показывать, как самой мне стало зябко без теплой ткани.

Но Харальд заметил.

Он шел впереди, не оборачиваясь, а потом вдруг резко остановился и повернулся. Его глаза прошлись по мне с ног до головы, затем скользнули по Виктории.

Он не сказал ни слова. Просто одним быстрым и плавным движением снял с себя тяжелый, темно-синий, отороченный мехом плащ и накинул мне на плечи.

— Не смей больше так делать, — сказал он тихо, с легкой хрипотцой. — Ты замерзнешь.

— Но она…

— Я сказал, не смей.

Ткань плаща была тяжелой, теплой, пропитанной запахом дыма, кожи и… им. Я утонула в этом аромате на мгновение, и когда он поправлял складки на мне, его пальцы на миг сжали мое плечо. Тепло его ладони проникло сквозь ткань, обожгло кожу, и я почувствовала, как по спине пробежала горячая волна. Мое сердце пропустило удар и потом забилось быстрее. Так гулко, что мне показалось, его слышно всей площади.

Он стоял слишком близко. Его лицо было в нескольких дюймах от моего. Я видела золотые крапинки в его серых глазах, легкую небритость. И в этом взгляде было что-то такое, отчего внутри меня все перевернулось. Жар заполнил грудь, поднялся к щекам.

Я почувствовала, как запылали мои уши.

— Пойдем, — сказал он коротко, отпуская мое плечо, и отвернулся, снова становясь тем самым властным, несгибаемым конунгом.

Но я успела заметить легкую тень, скользнувшую по его губам. Кажется, он улыбнулся.

Я шла следом, укутанная в его плащ, и чувствовала себя так, будто меня обняли. Хотя он уже отошел, его тепло все еще жило на моих плечах.

В усадьбу мы вошли через задний двор, где располагались хозяйственные постройки. Внутри пахло травами, луком, печным жаром и дрожжами. Пахло домом.

Хельга стояла у длинного стола, разминая тесто. Увидев нас: конунга, меня в его плаще, окровавленную девушку и дрожащего старика, — она приподняла одну бровь. Выразительно, с немым вопросом.

Харальд перехватил ее взгляд и коротко ответил на незаданный вопрос:

— Это Виктория. Она теперь служит Гертруде. А это Свен — он будет работником в усадьбе.

Хельга ничего не сказала. Она медленно вытерла руки о фартук, оглядела обоих, и в ее взгляде мелькнуло одобрение.

— Костоправа приведите, — приказал Харальд одному из служек, который тут же сорвался с места. — И материи чистой для перевязки принеси.

Он указал Виктории и Свену на небольшой стол в углу, грубо сколоченный, но крепкий. Они неуверенно сели, словно боясь, что их сейчас прогонят.

Хельга повернулась к кухонным девушкам:

— Живо! Несите еду. Похлебку горячую, хлеб свежий и медовухи промочить горло и согреть кости. И побыстрее!

Она глянула на меня, и я заметила, как в уголках ее губ дрогнула тень теплоты. Но вслух она не сказала ни слова. Только покачала головой и вернулась к тесту. Будто каждый день у нее на кухне происходило нечто подобное.

Я стояла и смотрела, как Виктория подносит к губам дымящуюся кружку медовухи. Как Свен дрожащими руками берет ломоть хлеба. Как одна из работниц подкладывает им еще, приговаривая что-то себе под нос.

Я стояла и смотрела, как девушка жадно прихлебывает медовуху, и мне стало не по себе. Она дрожала всем телом, хотя в доме было тепло. Кровь запеклась на её запястьях, на щеке темнел синяк, а костяшки пальцев были разбиты в мясо. Она даже ложку держала неуклюже, левой рукой, которую не вывихнула.

Я шагнула к ней.

— Виктория, — позвала я тихо.

Она подняла голову. В её глазах цвета летнего неба мелькнула настороженность, но тут же сменилась чем-то вроде преданности. Так, наверное, смотрят на того, кто вытащил тебя из петли.

— Да, госпожа?

Я обернулась к Хельге, которая месила тесто так, будто от этого зависела судьба всех земель конунга.

— Госпожа Хельга, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — ей нужна баня. Ей нужна чистая одежда. Я… я прошу позволения отвести её в мыльню.

Хельга оторвалась от теста и посмотрела на меня долгим, испытующим взглядом. Она видела меня насквозь, я знала это ещё с первой нашей встречи. И сейчас я чувствовала, как она взвешивает каждое моё слово.

Но она лишь усмехнулась, будто я сказала что-то забавное, и кивнула одной из служанок:

— Эльза, протопи баню для девки. И из моих запасов принеси чистое льняное платье, то, что со шнуровкой на груди, и полотенце.

— И согрей воду, — добавила я тихо, но Хельга меня услышала.

Она фыркнула, но в её взгляде мелькнуло одобрение.

Внезапно за спиной раздался голос — низкий, властный, от которого мурашки побежали по позвоночнику. Харальд шагнул к столу, за которым сидели Виктория и Свен.

— Виктория, — сказал он.

Она мгновенно поднялась, выпрямилась, как струна, хотя боль в руке, должно быть, пронзила её до самого плеча. Но она не поморщилась. Только сжала челюсть и встретила его взгляд.

Конунг стоял перед ней — высокий, широкоплечий, с лицом, словно высеченным из камня и обожжённым северными ветрами. В его серых глазах мелькала сталь.

— С этой минуты ты будешь служить Гертруде, — произнёс он, не повышая голоса. — Но я хочу услышать это из твоих уст. Встань на колено.

Виктория не колебалась ни секунды. Она опустилась на одно колено, опустив голову, и сжала здоровую руку в кулак, прижав его к груди.

— Клянусь тебе, конунг, — её голос был хриплым, но твёрдым, — клянусь Одином и Тором, клянусь светом и тьмой, что буду охранять госпожу Гертруду ценой своей жизни. Пока бьётся моё сердце, её не коснётся зло. Я буду ей верна до самой смерти.

— Встань, — сказал он.

Она поднялась.

Харальд оценивающе посмотрел на неё сверху вниз, как воин смотрит на воина.

— Отныне ты телохранитель Гертруды. Ты будешь спать у её дверей, есть с ней за одним столом и, если понадобится, умрёшь за неё. Я назначаю тебе наставника, воина Ульфа. Он будет обучать тебя владению оружием и тактике. Ты станешь её тенью.

Виктория резко, по-военному кивнула:

— Я не подведу, конунг.

Харальд перевёл взгляд на меня, и на миг мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Но он тут же отвернулся и бросил служанке:

— Отведи её в баню. И проследи, чтобы руку ей вправили.

Эльза поклонилась и взяла Викторию за локоть — осторожно, почти бережно. Виктория на мгновение обернулась на меня, и я поймала её взгляд — благодарный, полный немого обещания.

— Иди, — сказала я ей мягко. — Всё хорошо.

Она ушла. Свен остался сидеть за столом, всё ещё сжимая в руках ломоть хлеба, будто боялся, что его отнимут. Хельга вздохнула и пододвинула ему ещё одну кружку с медовухой.

— Пей, старик. А то ты у меня тут, не ровен час, умрёшь с голоду.

Я улыбнулась про себя. Хельга могла казаться суровой, но я уже знала: за этой суровостью прячется сердце, способное вместить целый мир.

Харальд бесшумно подошёл ко мне, хотя на ногах его были тяжёлые кожаные сапоги. Я почувствовала его присутствие за спиной, прежде чем он заговорил.

— Идём, — сказал он тихо. — Нам надо поговорить.

Его голос прозвучал так, что у меня внутри всё сжалось. Я медленно повернулась к нему, заглянула в глаза и увидела в них что-то, от чего сердце забилось быстрее.

— Хорошо, — ответила я.

Он повернулся и пошёл к выходу из кухни. Я последовала за ним, чувствуя на себе взгляд Хельги. Тот самый, в котором смешались любопытство, одобрение и предостережение.

Мы вышли в тёмный коридор. Масляные лампы горели тускло, отбрасывая пляшущие тени. Харальд шёл впереди, широко шагая, и я почти бежала за ним, чтобы не отстать.

Он привёл меня к моей комнате. Толкнул дверь, пропуская меня вперёд.

Я вошла, и он за мной. Дверь закрылась с тяжёлым стуком.

В комнате было сумрачно. Только очаг в углу ровно горел, потрескивая сухими дровами. Моя постель была застелена свежим бельём, на столике стояла миска с яблоками. Но я не смотрела на это. Я смотрела на него.

Харальд стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто решал что-то важное. В его глазах была борьба.

— Харальд? — спросила я, когда тишина стала слишком тяжёлой. — О чём ты хочешь поговорить?

Он шагнул ко мне. Раз, другой. Остановился в двух шагах. И я увидела, как на его скулах заходили желваки.

— Я хочу знать правду, — сказал он.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Какую правду? О том, кто я на самом деле? О том, что моя душа пришла из другого мира, из другого времени? О том, что я не та Гертруда?

Но он заговорил раньше, чем я успела придумать ответ.

— Я говорю о тебе, — сказал он, и его голос вдруг стал хриплым, почти надломленным. — О том, что ты не думаешь о себе.

Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь унять что-то внутри себя. Я никогда не видела его таким. Харальд всегда был спокоен, как скала, непоколебим, как стена его крепости. Но сейчас передо мной стоял человек, который с трудом сдерживал бурю.

— Ты отдала свой плащ другой, — продолжал он, и в его голосе прорезалась горечь. — Ты простудишься, заболеешь, а мне смотреть на это? Ты думаешь, я смогу смотреть, как ты угасаешь?

— Харальд, я просто…

— Нет, — оборвал он меня резко. — Ты не понимаешь. Я прошу тебя, умоляю тебя, не пренебрегай своей безопасностью. Из Виктории выйдет хороший телохранитель, я знаю. Я видел её бой. Она будет верна тебе до конца. Но я хочу, чтобы и ты сама берегла себя. Думала о своей жизни. Не только о других.

Я опустила глаза. Его слова жгли, но я не могла понять, почему он так взволнован? Почему его голос дрожит?

— Я понимаю, — сказала я тихо. — Я ценный свидетель в деле ярла Эйрика. Если со мной что-то случится, его не осудят по закону. Ты не хочешь потерять доказательства его вины.

Я подняла взгляд, ожидая увидеть его согласие. Но вместо этого увидела, как его лицо исказилось.

— Ты думаешь, меня волнует этот ярл? — выдохнул он, и в его голосе звенела сталь. — Ты думаешь, я боюсь потерять свидетеля?

Он шагнул ко мне так резко, что я инстинктивно отступила на шаг и упёрлась спиной в стену.

— Нет, — сказал он, и вдруг его руки схватили меня за плечи, сжали так сильно, что я почувствовала дрожь в его пальцах. — Нет, Гертруда. Я боюсь потерять тебя.

Он грубо, порывисто, не давая опомниться, притянул меня к себе. Я оказалась в его объятиях, прижатая к его груди так тесно, что слышала, как бешено колотится его сердце. Его руки обхватили меня, прижимая к себе, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в воздухе.

— Я не прощу себе, если с тобой что-то случится, — прошептал он мне в волосы, и его голос треснул. — Если ты погибнешь, я отправлюсь следом за тобой. Потому что мне не будет нужна жизни без тебя.

Я замерла. Его слова проникли под кожу, обожгли сердце. Я подняла голову, чтобы заглянуть ему в глаза, и увидела в них такое отчаяние, такую боль, что у меня перехватило дыхание.

— Харальд… — выдохнула я. — Почему ты так говоришь? Почему… почему я?

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его серых глазах бушевала буря. Его пальцы скользнули по моей щеке, зарылись в волосы на затылке. Он притянул моё лицо к себе, я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Потому что я… — начал он, и голос его сорвался.

Он не закончил. Он просто наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй был не нежным. Он был жадным, отчаянным, голодным. Будто он ждал этого мгновения всю свою жизнь. Его горячие, требовательные губы впились в мои, и я почувствовала, как мои колени подкашиваются. Я вцепилась в его плечи, чтобы не упасть, и так же жадно, так же отчаянно ответила.

Вокруг нас не было ничего. Ни комнаты, ни очага, ни мира за стенами. Для меня существовали только его губы, его руки, его сердце, бившееся в унисон с моим.

Когда он, тяжело дыша, с помутневшим взглядом оторвался от меня, я всё ещё чувствовала его вкус на своих губах.

— Вот почему, — сказал он хрипло, касаясь лбом моего лба. — Теперь ты понимаешь?