Сон был тревожным и прерывистым. Я просыпалась несколько раз, и каждый раз, прежде чем сознание полностью возвращалось, меня охватывала странная тревога. Что-то должно случиться. Что-то важное. Потом я вспоминала: завтра. После полудня. Прогулка. И сердце начинало биться чаще, а тревога окрашивалась в оттенки лихорадочного ожидания.

Утро пришло. Бледное и туманное. Я проснулась раньше солнца, когда за окном еще царил сизый полумрак. Обычная утренняя апатия, которая стала моим спутником в этих стенах, куда-то испарилась. Вместо нее было странное, почти физическое нетерпение. Оно сидело под ребрами, как птица, бьющаяся о прутья.

Я встала с кровати еще до того, как в коридоре послышались шаги служанок с утренней водой. Впервые за долгое время я не чувствовала себя пленницей, запертой в этой комнате. Комната была той же: деревянные стены, грубый ковер, потухший очаг. Но сегодня она казалась не тюрьмой, а… передней. Местом ожидания перед выходом куда-то.

Я подошла к сундуку, где лежали мои вещи — те немногие, что у меня появились, пока я живу в доме конунга. Там было простое шерстяное платье темно-синего цвета, которое я носила последние дни, и еще одно — серое, поношенное на вид. И пара туник. Все простое, утилитарное, ничего от «дочери ярла в злате и достатке». На дне сундука, завернутый в мягкую ткань, лежал единственный намек на прошлое: тонкий серебряный обруч для волос — подарок матери. Я взяла его в руки. Металл был холодным. Я на мгновение задумалась, стоит ли его надевать, но потом положила обратно. Не сегодня. Сегодня нужно что-то… нейтральное. Незаметное.

В конце концов я остановилась на синем платье. Оно было теплым и не слишком марким. Я надела его с какой-то тщательностью, которой раньше не придавала значения: расправила складки, завязала пояс покрепче, убедилась, что рукава не сползают. Потом долго и старательно заплетала волосы в одну толстую косу. Так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Это занятие, обычно нудное, сегодня успокаивало дрожь в пальцах.

Пока я возилась, в дверь постучали. Вместо служанки пришла Герда с кувшином теплой воды и чистым полотенцем. Увидев меня уже одетой и причесанной, она широко улыбнулась, и в ее добрых глазах мелькнуло понимание.

— Смотри-ка, ранняя пташка, — сказала она, ставя кувшин на стол. — И уже в полной боевой готовности. Ждешь чего-то?

Я покраснела, но кивнула.

— Конунг… твой брат, он предложил прогуляться. По городу. После полудня, — призналась, а сама смотрю, как девушка отреагирует на мои слова.

— О-о, — протянула Герда, и ее улыбка стала еще шире, почти лукавой. — Ну, это дело. На свежий воздух тебе точно пора. Щеки-то какие бледные. А платье хорошее. Синий цвет тебе к лицу.

Она помолчала, выливая воду в таз, а потом добавила уже более серьезно:

— Только ты смотри, держись поближе к нему. Город сейчас… нервный. Слухи ходят, народ волнуется из-за суда над Эйриком. Не всякому можно доверять.

Ее слова слегка остудили мой пыл. Я вспомнила тот «нездоровый гул» из зала, взгляды слуг. Да, город, наверное, кипит, как растревоженный улей.

— Я буду осторожна, — пообещала я. Герда кивнула, удовлетворившись, и вышла, оставив меня наедине с нарастающим ожиданием.

После ее ухода время замедлилось до ползучей скорости. Я попыталась занять себя: поправила уже идеально заправленную постель, переставила кувшин на столе, подошла к узкому окну. Туман за его стеклами постепенно рассеивался, открывая крыши дальних построек усадьбы и клочок серого неба. Где-то там, за этими стенами, был город. Настоящий, живой. С улицами, запахами, людьми. Я не видела его с того самого дня, когда меня привезли сюда. Тогда я ничего не замечала.

Около полудня я навестила Торвальда. Он сидел на краю кровати без посторонней помощи и натягивал сапог. Увидев меня, он широко ухмыльнулся.

— Ну что, нянька, сегодня меня покидаешь? Слухи-то доходят даже до больных. Весь дом только и говорит, что конунг собирается показать своей важной гостье город.

Я села на привычный табурет, стараясь скрыть смущение.

— Это не показ, Торвальд. Просто… прогулка, — я пожала плечами в попытке сделать вид, что это не такое уж и знаменательное событие и окружающие преувеличивают.

— Да хоть за руку води, — фыркнул он, завязывая ремешок. — Главное — на воздух. Тебе это нужнее, чем мне сейчас эти отвары, — он посмотрел на меня внимательно, и его взгляд стал серьезнее. — Только держись рядом с ним. Не отходи. Город — не дружелюбное селение твоего отца. Здесь каждый второй — шпион, а каждый первый думает, как бы урвать свой кусок, пока власть колеблется.

Его слова совпали с предупреждением Герды. Похоже, все вокруг считали меня наивной дурочкой, которую нужно оберегать. Отчасти они были правы. Я ничего не знала об этой столице, о ее нравах и опасностях. Но это знание лишь зажгло во мне еще большее любопытство и решимость увидеть все своими глазами.

Я помогла ему встать, поддержав под локоть. Он был уже значительно крепче, его шаг стал уверенным.

— Спасибо, Гертруда. За все, — сказал он неожиданно тихо. — И… удачи сегодня.

В его словах была не просто благодарность. Было что-то вроде… напутствия.

Вернувшись в свою комнату, я больше не могла сидеть на месте. Я ходила от окна к двери, прислушивалась к каждому шороху в коридоре. Солнце уже давно перевалило за зенит, отбрасывая длинные косые тени. «После полудня» — растяжимое понятие. Каждая минута тянулась как смола.

Наконец, когда тень за окном уже начала удлиняться, я услышала твердые, узнаваемые шаги за дверью. Быстрый, но негромкий стук. Сердце снова рванулось в горло. Я резко выдохнула, поправила платье в последний раз и подошла к двери. Ладонь на мгновение легла на холодное дерево. Затем я повернула ручку и открыла ее.

На пороге стоял Харальд. Не в простой рубахе, как обычно, а в добротном, но не вычурном кафтане темно-зеленого цвета, под которым виднелась кольчужная рубаха. На поясе длинный нож в простых ножнах. На плечах плащ. Второй, видимо для меня, он держал в руках. Он выглядел как зажиточный серьезный хозяин или опытный воин, но никак не конунг, выходящий к подданным. Его взгляд быстро окинул меня с головы до ног, и в углу его рта дрогнуло что-то почти неуловимое.

— Готова? — спросил он просто. Я кивнула, не доверяя голосу.

— Тогда пойдем, — он сделал шаг назад, давая мне выйти, и жестом указал направление. — Сегодня мы пойдем через задний двор. Меньше глаз, — и он накинул мне на плечи теплый плащ с капюшоном.

Мы двинулись по знакомым, а потом и по незнакомым коридорам, спустились по узкой лестнице и вышли не на главный двор, а на небольшой хозяйственный двор. Здесь пахло дымом, навозом и свежеспиленным деревом. Несколько слуг, грузивших бочку на телегу, замерли, увидев нас, и почтительно склонили головы. Харальд прошел мимо, не обращая на них внимания.

Затем он открыл небольшую неприметную калитку в задней стене усадьбы. Перед нами открылась узкая кривая улочка, мощеная крупным булыжником. Морозный воздух ударил в лицо, обжигая ноздри, и я невольно глубже запахнула плащ. Воздух изменился — в него ворвался густой, сложный коктейль запахов: дым сотен очагов, смешанный с терпким духом еловой коры и сосновых дров, кисловатый запах замерзшей грязи под ногами, сладковатый дух солода из пивоварни, доносившийся откуда-то справа, и подстилающая все это стойкая живая вонь большого скопления людей и животных, приглушенная морозом, но оттого не менее ощутимая. Дыхание вырывалось облачками пара, иней серебрил края булыжников, а над головой между крышами домов висело бледное зимнее солнце, почти не греющее, но заливающее улицу холодным золотистым светом.

Я остановилась на пороге, сделав первый глубокий вдох настоящего городского воздуха. Он был колючим и свежим, и от холода защипало в горле. Это был не воздух комнаты, не воздух усадебного двора. Это был запах свободы. Пусть и условной, под охраной. Но все же.

Харальд обернулся, увидев мое выражение. Его собственное дыхание клубилось паром, и на темном вороте кафтана уже осела тонкая изморозь.

— Первый раз? — спросил он. В его голосе не было насмешки, лишь легкое понимание.

— По-настоящему — да, — призналась я, чувствуя, как щеки начинают гореть на морозе. — В последний раз я тут ничего не видела и не чувствовала.

— Тогда смотри, — сказал он тихо и, повернувшись, пошел вперед, не спеша, давая мне осмотреться. — И старайся идти рядом. Скользко.

Я шагнула за ним из-под сени стены на брусчатку, и огромный, шумный, дышащий мир впустил меня в себя.

Мы двинулись по улочке, которая вилась между высокими деревянными домами, их остроконечные крыши были покрыты шапками снега. Кое-где с карнизов свисали длинные сосульки, сверкающие на солнце, как обнаженные мечи. Под ногами хрустел наст — смесь утоптанного снега и соломы, которую жители щедро разбрасывали, чтобы не скользить.

Я смотрела по сторонам, жадно впитывая каждую деталь. Вот женщина в тяжелом шерстяном платке выплескивает мутную воду из ведра прямо на улицу — вода мгновенно застывает коркой льда. Вот мальчишка лет десяти, несмотря на холод, бежит в одной рубахе, прижимая к груди краюху хлеба. Вот двое мужчин в овчинных тулупах грузят на сани бочку. Их дыхания смешиваются в облаке пара, а брань, которой они обмениваются, кажется почти ласковой на фоне этого морозного утра.

Харальд шел впереди, чуть сбавив шаг, чтобы я поспевала. Он не оглядывался, но я чувствовала, что он внимателен к каждому моему движению, к каждому вздоху. Иногда он бросал короткие замечания:

— Слева кузница Айрана. Лучшие подковы во всей округе. Справа — дом ткачихи, вдовы Рагнхильд. Ее ковры стелют в палатах ярлов.

Я кивала, запоминая, хотя названия и лица тут же сливались в пеструю вереницу. Главным было само ощущение: я здесь, я иду по городу, я не заперта в четырех стенах.

Улочка стала шире, дома расступились, и мы вышли на торговую площадь.

Я ахнула, остановившись на мгновение.

Площадь была огромной, вымощенной тем же булыжником, но здесь он был утрамбован лучше, и снег лежал лишь по краям, собранный в сугробы. По периметру тянулись торговые ряды — крытые деревянные прилавки, под навесами которых громоздились товары. Шум здесь стоял оглушительный: перекличка торговцев, ржание лошадей, мычание скота в загоне, лай собак, звон монет и гул голосов.

Передо мной распахнулся целый мир.

Вот мясник в кожаном фартуке, забрызганном кровью, рубит топором тушу, на морозе от разрубов поднимается легкий пар. Рядом торговка рыбой раскладывает на прилавке серебристых селедок и огромного лосося, застывшего на холоде так, что чешуя блестит, как лед. Дальше — горы горшков и мисок, кованые ножи и вилы, связки сушеных трав, мешки с мукой и зерном. Воздух здесь был гуще, пропитанный запахами крови, рыбы, кожи, пряностей и человеческого пота, приправленного морозной свежестью.

Харальд остановился рядом, наблюдая за мной.

— Ну как? — спросил он, и в его голосе мне послышалась легкая улыбка.

— Я… — я запнулась, пытаясь подобрать слова. — Я никогда не видела столько людей в одном месте. И столько всего сразу. Это похоже на… муравейник. Но красивый.

— Красивый муравейник, — повторил он, и теперь я точно услышала усмешку. — Забавное сравнение. Обычно говорят «кипящий котел». Или «золотая жила».

— Я не торговец, — ответила я, наконец, отрывая взгляд от площади и поворачиваясь к нему. — Я смотрю на это иначе.

— И как же? — он чуть склонил голову, рассматривая меня в ответ. Солнце освещало его лицо, и я вдруг заметила, что в его серых глазах есть теплые искорки, почти золотистые.

— Как на живой организм, — сказала я медленно, подбирая слова. — Вот эти люди — они дышат. Торгуют, ссорятся, смеются, обманывают друг друга, влюбляются, умирают. Все это происходит прямо сейчас, в эту минуту. А я была там, в усадьбе, и ничего этого не видела. Мир существовал без меня.

— Он и сейчас существует без тебя, — заметил он, но в его словах не было жестокости. Только факт. — Вопрос в том, хочешь ли ты быть его частью.

Я посмотрела на него. Он стоял рядом, широкоплечий, спокойный среди этого шума и гама, и выглядел так, будто весь этот муравейник был лишь частью его владений, его мира.

— Хочу, — ответила я тихо, но твердо. — Очень хочу.

Он кивнул, словно ожидал этого ответа, и жестом указал в сторону длинного ряда прилавков, над которыми вились ароматные струйки дыма.

— Тогда пойдем. Я должен тебя кое-чем угостить. Ты ведь еще не пробовала настоящих мясных пирогов с площади?

Я улыбнулась, чувствуя, как мороз румянит щеки, и сделала шаг вперед, в самую гущу этой кипящей, шумной, живой жизни.

Мы двинулись вдоль торговых рядов, и пряный дух горячих пирогов тянул за собой, обещая тепло и сытость. Я уже предвкушала, как откушу кусок хрустящей корочки, как пар ударит в лицо, как сок обожжет губы… Но судьба распорядилась иначе.

Еще издали я заметила, что в дальнем конце площади собралась особенно плотная толпа. Обычное торговое оживление там сгущалось во что-то иное — в настороженное, жадное внимание. Люди стояли плечом к плечу, вытягивали шеи, приподнимались на цыпочки. Я замедлила шаг, вглядываясь поверх голов.

— Что там? — спросила я у Харальда почти шепотом, хотя непонятно было, зачем шептать среди этого гама.

Он проследил за моим взглядом, и на его лице мелькнуло что-то — тень, быстро схлопнувшаяся в нейтральное выражение.

— Торг живым товаром, — ответил он коротко. — Рабы. Из последнего похода ярла Олава.

Я остановилась. Ноги сами отказались идти дальше. Рабы. Я слышала это слово, конечно. Знала, что так заведено, что это часть этого мира так же естественная, как смена времен года или законы ярлов. Но слышать и видеть — разные вещи.

— Я хочу посмотреть, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

Харальд посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Я выдержала его.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но держись рядом. И ничего не говори. Просто смотри.

Мы протиснулись ближе. Люди расступались перед Харальдом не потому, что узнавали конунга в простом плаще, а потому, что он двигался так, как двигаются те, кому всегда уступают дорогу. Чуть шире плечи, чуть увереннее шаг. Толпа подчинялась ему, даже не зная, кто он.

Когда мы оказались у самого помоста, я наконец увидела их.

Деревянный настил, грубо сколоченный, еще хранил темные пятна — не то грязь, не то кровь. На нем стояли люди. Их было человек десять — двенадцать, не считая двух надсмотрщиков с тяжелыми палками в руках и толстого мужчины в меховом плаще, который, судя по всему, был хозяином товара.

Но я смотрела не на них. Я смотрела на рабов.

Они были разными. Мужчины и женщины, молодые и старые. На некоторых еще висели остатки одежды — богатой когда-то, судя по вышивке, но сейчас превратившейся в лохмотья. Другие стояли почти нагими, прикрываясь лишь собственными руками от колючего мороза, и их кожа посинела от холода. Лица были опущены, взгляды потуплены. Покорность. Страх. Пустота.

У меня перехватило горло.

— Они захвачены в набеге? — спросила я, не глядя на Харальда.

— Да, — ответил он тихо. — Земли к востоку. Селение одного из тамошних князьков. Олав вернулся с добычей месяц назад.

— И теперь их продают как скот.

— Как пленных, — поправил он. — Так заведено исстари. Так заведено предками.

Я резко повернулась к нему. В моей груди закипала злость — горькая, горячая, неуместная.

— Предки могли ошибаться.

Харальд не моргнул. Он смотрел на меня спокойно, и в его серых глазах не было ни раздражения, ни желания спорить. Только усталая правда.

— Могли, — согласился он неожиданно. — Но это не отменяет того, что так есть. Скажи мне, Гертруда: если бы твой отец захватил в набеге врагов, разве он отпустил бы их с миром? Разве он вернул бы им оружие и землю, чтобы они снова собрали войско и пришли убивать его людей?

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Нет. Отец Гертруды, в теле которой я была сейчас, не отпустил бы. Я знала это так же точно, как знала свое имя.

— Это не делает рабство правильным, — сказала я тихо, но упрямо.

— Не делает, — кивнул Харальд. — Но это делает его неизбежным в этом мире. Пока есть война, будут пленные. А пока есть пленные, будет выбор: убить, отпустить или обратить в рабов. Наши предки выбрали третье. И я не скажу, что это был благородный выбор. Но он был прагматичным.

— И что, никто из них никогда не получает свободу? — спросила я, глядя, как надсмотрщик грубо дергает за веревку пожилую женщину, заставляя ее поднять голову, чтобы покупатели могли рассмотреть лицо.

— Получают, — ответил Харальд. — За выкуп. За верную службу. Иногда за храбрость, — он помолчал. — Здесь, в Стормарке, рабов не пытают и не морят голодом. По крайней мере, если хозяин дорожит своей репутацией. Жестокость к рабам — дурной тон. Считается признаком слабости.

— Слабости?

— Только слабый человек срывает злость на том, кто не может дать сдачи, — сказал Харальд. — Сильный не нуждается в унижении других, чтобы чувствовать свою силу.

Я задержала дыхание. В этих словах было что-то… неожиданное. Что-то, что заставило меня взглянуть на него иначе.

Но прежде чем я успела ответить, мой взгляд упал на девушку, стоявшую с краю помоста.

Она отличалась от остальных. Не одеждой — одежда на ней была такая же рваная, как и на других: тонкая рубаха, не спасающая от холода. Не возрастом — ей было, может быть, лет семнадцать, не больше. И не красотой, хотя она была по-своему красива: темные растрепанные волосы, высокие скулы, тонкие, плотно сжатые губы.

Нет. Ее выдавал взгляд.

Остальные рабы смотрели в землю. В пустоту. В никуда. Они уже сдались, уже приняли свою участь, уже погасили последние искры внутри себя, чтобы не сгореть от боли и унижения.

Она — нет.

Она стояла прямо. Нет, ее плечи были опущены, голова склонена, но в этом склонении было нечто другое. Не покорность. Расчет. Как у зверя, который притворяется спящим, но следит сквозь прищуренные веки за каждым движением охотника.

Я не могла объяснить, что именно меня зацепило. Может быть, то, как ее пальцы чуть заметно сжимались в кулаки — не от страха, а от ярости, глубоко запрятанной. Может быть, то, как она чуть поворачивала голову, отслеживая перемещения надсмотрщиков. Может быть, что-то еще, что я чувствовала нутром, но не могла назвать словами.

— Кто она? — спросила я, кивнув в сторону девушки.

Харальд посмотрел туда, куда я указывала.

— Не знаю, — ответил он. — Из этого похода. Говорят, дочь какого-то вождя с восточных земель. Упрямая, как говорят. Никто не хочет ее покупать — боятся, что сбежит или зарежет хозяина ночью.

— Мудрый страх, — сказала я тихо, не отрывая взгляда от девушки.

И в этот момент мужчина в меховом плаще, хозяин товара, поднялся на помост и взмахнул рукой, призывая к тишине.

Люди затихли. Шум площади схлынул волной, оставляя только звенящее любопытство.

— Добрые люди Стормарка! — заорал он. Его голос, простуженный и громкий, разнесся над площадью. — Вы видите перед собой товар, захваченный в честном бою воинами ярла Олава! Но сегодня я хочу предложить вам кое-что особенное! Зрелище!

Толпа загудела. Кто-то засмеялся, кто-то закричал: «Что за зрелище? Говори!»

Хозяин ухмыльнулся щербатым ртом.

— По древнему закону любой раб, выставленный на продажу, имеет право на последний шанс! Если кто-то из них выйдет против свободного человека и победит в честном бою, он получит свободу! Я, Хальвар Толстый, даю слово! Пусть боги рассудят, кто достоин жить свободным, а кто умрет на этом помосте!

Толпа взорвалась одобрительными криками. Кто-то уже начал выкрикивать имена, предлагать ставки. Мужчины рядом со мной оживились, заулыбались, предвкушая кровавое развлечение.

А я смотрела на девушку.

Она подняла голову.

Впервые за все время она подняла голову, и я увидела ее глаза — темные, глубокие, горящие. В них не было страха. В них был холодный, спокойный расчет.

И она шагнула вперед.

Из общего строя рабов под удивленные и возмущенные крики надсмотрщиков она вышла на центр помоста. Встала прямо напротив хозяина. И сказала негромко, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине:

— Я буду биться.

Толпа замерла. А потом взорвалась новым грохотом: кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то в восторге хлопал себя по ляжкам.

Девушка стояла на помосте — босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Вокруг нее хохотали мужчины, готовые поставить серебро на то, сколько она продержится.

А я смотрела в ее глаза.

И мне казалось, что я вижу в них лед.

Не северный лед, холодный и безжизненный. А другой — тот, что скрывается глубоко под землей, сковывает подземные реки и не тает даже в самое жаркое лето.

Она не собиралась умирать.

Она собиралась побеждать.

Я перевела взгляд на Харальда. Он смотрел на помост, и на его лице читалось то же самое, что я чувствовала внутри себя, — смесь недоверия, любопытства и странного, почти суеверного уважения.

— Она действительно будет драться? — спросила я шепотом.

— Похоже на то, — ответил он. — Или она безумна, или…

— Или что?

— Или ей есть что терять, кроме жизни, — закончил он, не отрывая взгляда от помоста.

Мы замерли в ожидании.