Я проснулась оттого, что солнечный свет пробивался сквозь щели ставней, рисуя золотые полосы на грубом деревянном полу. В комнате пахло сухими травами и воском — запах, к которому я всё ещё не привыкла, но который уже начинал казаться родным.

Я лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри меня всё ещё дрожит эхо вчерашнего вечера. Его губы. Его руки. Его слова.

«Если ты погибнешь, я отправлюсь следом за тобой».

Я прикусила губу и перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Сердце забилось быстрее, стоило мне только вспомнить его взгляд — тот самый, в котором бушевала буря. Харальд. Конунг. Суровый воин, которого боялись враги и уважали свои. И он смотрел на меня так, будто я была единственным светом в его мире.

Но почему? Почему я? Я ведь даже не Гертруда, дочь ярла. Я чужая душа, запертая в чужом теле, закинутая сюда какой-то неведомой силой. Если бы он знал правду, отвернулся бы? Или ему было бы всё равно?

Я сжала пальцами край одеяла. Вчера я не ответила ему. Я просто стояла, прижатая к его груди, и не могла вымолвить ни слова. А потом он быстрым шагом ушёл, будто боялся, что не сможет остановиться, если останется ещё на минуту.

— Дура, — прошептала я себе под нос. — Какая же ты дура.

Стук в дверь вырвал меня из мыслей. Я села на постели, поправила волосы, одёрнула рубаху.

— Войдите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Виктория. Она держала в одной руке поднос. На нём стояла миска с кашей, лежал ломоть хлеба и кружка с молоком. Вторая рука была прибинтована тугой повязкой к телу, перевязь из грубой ткани удерживала её неподвижно.

Я вскочила с постели и подбежала к ней, прежде чем она успела сделать шаг.

— Ты что творишь? — выдохнула я, перехватывая поднос из её здоровой руки. — Тебе нельзя таскать тяжести! У тебя рука сломана!

Виктория виновато улыбнулась, но с какой-то тёплой искоркой в глазах.

— Я теперь ваш телохранитель, госпожа, — сказала она, и в её голосе послышались нотки мягкого упрямства. — Я должна вам служить. Носить еду, подавать воду, охранять ваш сон. Это моя работа.

Я поставила поднос на стол и развернулась к ней, уперев руки в бока.

— Вот что, — сказала я, и в моём голосе зазвенела та самая интонация, которую я переняла у своей бабки, когда та отчитывала меня за разбитую вазу. — Я кому сказала сидеть и беречь руку! А ну, шагом марш в кресло, чтобы я тебя больше с подносами не видела!

И тут лицо Виктории изменилось.

Сначала она замерла вся, от макушки до пят. Потом её глаза расширились, и она уставилась на меня так, будто увидела привидение.

— Что ты сказала? — спросила она тихо.

— Я сказала… — начала я и осеклась.

Я посмотрела на неё. На её испуганное лицо. На то, как её здоровая рука дрогнула и потянулась к горлу, будто ей не хватало воздуха.

— Боже мой, — выдохнула она. — Ты… ты тоже?

Я почувствовала, как у меня внутри всё оборвалось.

— Тоже что? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— «Шагом марш», — процитировала она, и в её голосе прорезались слёзы. — Это выражение. Моя бабушка так говорила. Она из-под Рязани. Я думала, я одна. Думала, что сошла с ума.

Я шагнула к ней и взяла её за здоровую руку.

— Ты не сошла с ума, — сказала я тихо. — Я тоже оттуда. Из двадцать первого века.

Виктория всхлипнула и вдруг рассмеялась, и в этом смехе звучало облегчение, смешанное с болью.

— Я так и знала, — прошептала она, качая головой. — Так и знала. Ты говорила не так, как местные. И смотрела по-другому.

Я усадила её в кресло у очага, села напротив на скамью и взяла её здоровую руку в свои.

— Расскажи мне, — сказала я, — как ты здесь оказалась?

Виктория глубоко вздохнула и закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями.

— У меня должна была быть фотосессия, — начала она. — Я работала моделью. Не очень известной, так, на подхвате. Но в тот день мне предложили съёмку в историческом образе. Валькирия, представляешь? Костюм, грим, всё как положено. Я переоделась, загримировалась, приехала на холм за городом. Там был красивый вид, оператор хотел снять закат.

Она сглотнула и продолжила:

— Я стояла на вершине, ветер дул в лицо. Я чувствовала себя такой… сильной. А потом небо потемнело. Ударила молния. Прямо в меня. Или что-то похожее на молнию. Я ничего не поняла. Просто потеряла сознание.

Она открыла глаза и посмотрела на меня.

— А очнулась я на поле. Кругом кровь, трупы, крики. Я была в том же самом костюме, в котором приехала на съёмку. И я ничего не понимала. Меня растолкал старик с добрыми глазами, который спас меня и вытащил из этой мясорубки.

— Свен, — сказала я.

Виктория кивнула, и по её щеке покатилась слеза.

— Свен. Он спас мне жизнь. Он ничего не спрашивал, сказал: “потом расскажешь”, а сам увёл с поля боя. Я была в таком шоке, что первые три дня почти не разговаривала. А он просто сидел рядом и поил меня тёплой водой.

Я сжала её руку.

— Теперь я понимаю, почему ты так благодарна ему.

— Он мой спаситель, — сказала Виктория твёрдо. — Я обязана ему жизнью. И если понадобится, я отдам за него свою.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде было что-то новое. Какая-то глубокая, невысказанная связь.

— А ты? — спросила она. — Как ты здесь оказалась?

Я вздохнула и посмотрела на огонь, пляшущий в очаге.

— Это долгая история, — сказала я. — Но если коротко… меня толкнули в озеро, и я очнулась в теле Гертруды.

Я встретила её взгляд.

— Настоящая Гертруда утонула. А я заняла её место. И теперь я пытаюсь выжить в мире, где мужчины решают всё силой.

Виктория молчала долгую минуту. А потом она улыбнулась той самой улыбкой, которая сказала больше, чем любые слова.

— Значит, нас теперь двое, — сказала она. — Две попаданки в мире викингов. Ну что ж… будем держаться вместе.

Я сидела напротив Вики, всё ещё сжимая её здоровую руку в своей, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Странное, почти забытое чувство родства. Впервые за всё время здесь, в этом суровом мире, я встретила кого-то, кто понимал меня без слов. Кто знал, каково это — проснуться в чужом времени, среди чужих обычаев.

— Держаться вместе, — повторила я, и на моих губах появилась улыбка. — Мне нравится этот план.

Мы проговорили почти до полудня. Я рассказала ей о своей первой встрече с Хельгой, о том, как меня похитил Эйрик, о суде и о том, как Харальд вступился за меня. Виктория слушала внимательно, иногда кивала, иногда усмехалась, а в глазах её плясали те самые искорки, которые выдавали в ней человека с чувством юмора.

— Валькирия, значит, — хмыкнула я, когда она закончила рассказ о своей фотосессии. — А грим был хороший? А то ты так кулаками машешь, что я бы никогда не подумала что ты моделью была когда-то.

Виктория фыркнула и закатила глаза.

— Ох, не напоминай. Меня красили два часа. Два часа, Гертруда! А потом я очнулась в луже крови и поняла, что вся эта косметика — фигня, потому что настоящие викинги пахнут потом и медовухой, а не французскими духами.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время искренне, громко, так, что в груди зазвенело. Виктория улыбнулась в ответ, и я поняла: мы справимся. Вдвоём.

Но потом разговор свернул в другое русло. Виктория, прихлёбывая тёплое молоко из кружки, вдруг посмотрела на меня с хитрым прищуром.

— Слушай, — начала она небрежно, но я уже почувствовала подвох, — а когда конунг планирует объявить о вашей свадьбе?

Я поперхнулась воздухом.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Какая свадьба? Вика, ты что! Между мной и Харальдом… ничего такого нет!

Виктория уставилась на меня так, будто я сказала, что снег зелёный, а медведи летают.

— Ничего такого? — переспросила она, и в её голосе зазвенело неподдельное изумление. — Гертруда, ты серьёзно?

— Да! — воскликнула я, но почему-то голос предательски дрогнул. — Мы просто… он конунг, я свидетельница по делу… мы…

Виктория поставила кружку на стол и подалась вперёд, глядя на меня с выражением крайней озабоченности.

— Дорогая моя, — сказала она тоном, каким говорят с человеком, который отрицает очевидно, — ты вообще видишь, что происходит вокруг тебя?

— В каком смысле? — насторожилась я.

Виктория загнула пальцы здоровой руки.

— Во-первых, он приставил к тебе двух охранников. Двух! Мало того, что я теперь твой личный телохранитель, так ещё и Ульф. Этот здоровенный детина, который по утрам проверяет, заперты ли двери в твою комнату. Я с ним разговаривала. Он сказал, что конунг лично приказал ему охранять тебя днём и ночью. Если ты выйдешь во двор, Ульф должен быть уже там. Если ты пойдёшь в кухню, Ульф должен стоять у входа. Если ты решишь прогуляться до реки, Ульф будет плестись следом, делая вид, что он просто проверяет забор.

Я открыла рот, чтобы возразить, но Вика продолжала, не давая мне вставить ни слова:

— Во-вторых, он всегда знает, где ты и что делаешь. Я сама видела, как к нему приходят служанки и докладывают: «Госпожа Гертруда позавтракала», «Госпожа Гертруда пошла в кузницу», «Госпожа Гертруда разговаривает с Хельгой». Он требует отчёта о каждом твоём шаге!

— Это потому что я свидетель! — попыталась возразить я, но она лишь отмахнулась.

— Свидетель? Он что, боится, что ты сбежишь? Или что тебя украдут? Ах да, именно этого он и боится. И не потому, что ты ценный свидетель. А потому, что ты ценная для него.

Я прикусила губу. Сердце колотилось где-то в горле.

— В-третьих, — Виктория понизила голос, став серьёзной, — он из-за тебя чуть ли не с половиной клана переругался. Ты знаешь, что он до сих пор держит Эйрика под стражей? Все ярлы требуют суда, требуют выпустить его, требуют, чтобы дело закрыли. А Харальд стоит на своём. Он говорит: «Пока я не буду уверен, что Гертруде ничего не угрожает, Эйрик будет сидеть в клетке». Ты понимаешь, что это значит?

Я молчала.

— Это значит, что он ставит твою безопасность выше доброй воли половины своего клана, — сказала Виктория твёрдо. — Это значит, что он каждый день рискует своим положением, своим авторитетом, своей властью только ради того, чтобы ты была в безопасности. А ты говоришь, что между вами ничего такого нет.

Я опустила глаза и уставилась на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я просто… я не знаю, что мне думать.

Виктория вздохнула и подалась ко мне ближе, коснувшись моего плеча.

— Гертруда, — сказала она мягко, — ты не слепая. Ты просто боишься поверить. Я понимаю. Это страшно — признать, что кто-то может относиться к тебе так серьёзно. Особенно здесь, где женщин часто не воспринимают всерьез. Но Харальд не такой. Я видела, как он смотрит на тебя. Он смотрит так, будто ты единственное сокровище во всех его землях.

Я подняла на неё глаза.

— А вдруг он просто защищает меня из необходимости? — спросила я, и в моём голосе звучала жалкая надежда.

Виктория усмехнулась и покачала головой.

— Милая моя. Я после попаданства вращалась в кругу мужчин. Я знаю, как выглядит обязанность и как выглядит влюблённый мужчина. То, что делает Харальд, — это не обязанность сохранения жизни свидетеля. Это любовь.

Она помолчала, а потом добавила тихо:

— Ты просто боишься себе в этом признаться. Но поверь мне, если ты сделаешь шаг навстречу, то не пожалеешь

Я закрыла глаза, чувствуя, как где-то глубоко внутри ломается последняя стена, которую я так старательно возводила вокруг своего сердца.