Я проснулась до рассвета, когда серый свет только начал пробиваться сквозь щели в ставнях. В комнате было холодно, догоревший очаг уже не давал тепла, лишь запах пепла и древесного угля висел в воздухе.

Мое тело ныло от неподвижности, но разум был странно ясен. Я повернула голову на подушке.

Харальд все еще был здесь. Он сидел на той же скамье, но его поза изменилась. Голова склонилась на грудь, могучие плечи слегка опустились. Он дремал. Даже во сне его лицо не было полностью расслабленным. В уголках глаз залегли глубокие морщины усталости, а пальцы одной руки слегка шевельнулись, будто продолжая держать невидимый меч. Казалось невероятным, что этот человек, в чьих руках была судьба огромных земель, провел ночь на скамье у остывающего очага, сторожа мой сон.

Я смотрела на него, не осознавая, как долго, пока он внезапно не вздрогнул и не открыл глаза. Не так, как просыпаются ото сна — медленно, смущенно. Он проснулся мгновенно, всем своим существом, и его взгляд, острый и настороженный, сразу же нашел меня в полумраке и уставился в упор. В его глазах не было сонливости, лишь привычная мгновенная сосредоточенность.

— Ты не спишь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. Его голос был хриплым от ночной тишины.

— Я… только что проснулась, — ответила я, чувствуя неловкость от того, что рассматривала его, пусть даже и во сне. — Конунг… почему вы все еще здесь? Почему не поручите охрану кому-то другому? Хотя бы тому воину… Ульфу, что спас меня от людей ярла Эйрика. Вы же должны отдыхать.

Он смотрел на меня, не отводя глаз. Казалось, он взвешивал мой вопрос, измеряя его глубину.

— Тебе было бы спокойнее, если бы у дверей стоял Ульф? — спросил он наконец, и в его тоне была не грубость, а попытка понять.

Я запнулась. Не ожидала такого поворота.

— Нет… я не об этом. Я просто не хочу доставлять вам лишних хлопот. Вы конунг. Вам не подобает сидеть стражем у постели… у моей постели.

Он медленно выпрямился в кресле, и кости его хрустнули тихим сухим звуком.

— Ты ценный свидетель, Гертруда. И дочь ярла Хроальда. Это достаточная причина для личной охраны конунга, — произнес он формально, но в его словах прозвучала какая-то нота, заставившая меня копнуть глубже.

— А если бы я не была дочерью ярла? — спросила я, поддавшись внезапному порыву. — И не была бы свидетелем? Тогда вы поручили бы меня своим людям? Отослали бы в общую комнату для женщин?

В комнате повисла тишина. Свет за окном медленно набирал силу, окрашивая его лицо в холодные пепельные тона.

— Нет, — ответил он тихо, но очень четко. — Не поручил бы.

Мое сердце сделало странный, непонятный толчок.

— Почему? — выдохнула я. — Ведь я вам… не нравлюсь. Вы всегда были так холодны со мной.

Он замер. Казалось, он даже перестал дышать на мгновение. Потом он медленно, будто с огромным усилием, оторвал взгляд от моего лица и уставился в потухший очаг.

— С чего ты взяла, что ты мне не нравишься? — его голос был низким, натянутым, как тетива лука.

Это был вопрос. Вопрос, который обнажил что-то между нами.

— Вы почти не смотрели на меня, когда я пришла в себя, — сказала я, и голос мой дрогнул, несмотря на все старания. — Говорили только об опасности, о долге, о стратегии. Вы называли меня «доказательством». Как вещь. Ваше лицо было… каменным. Таким же, как сейчас. Да и до всех этих событий мы с вами едва парой слов обменялись. Мне казалось, что вы меня сторонитесь и я вам неприятна.

Он резко поднял на меня глаза, и в них вспыхнуло что-то живое, почти болезненное.

— Каменным, — повторил он, и это слово прозвучало как обвинение, брошенное самому себе. — Да. Потому что иначе я бы не смог говорить с тобой вообще. Потому что, если бы я позволил себе увидеть не «доказательство», а девушку, которая чудом выжила, которая была готова умереть ради своих… если бы я увидел страх в твоих глазах и усталость на твоих плечах… я бы не смог быть тем, кто должен тебя защитить. Мне пришлось бы быть… кем-то другим. А я не могу себе этого позволить. Не здесь. Не сейчас.

Он замолчал, словно сказал слишком много. Воздух в комнате стал густым и звонким от невысказанного.

— Так, значит… это не неприязнь? — спросила я почти шепотом.

— Это щит, Гертруда, — ответил он с той же усталой прямотой. — Грубый, неудобный, может быть, даже обидный щит. Но пока в этих стенах есть хоть одна тень, угрожающая тебе, я буду держать его поднятым. Даже если за ним… — он оборвал себя на полуслове и снова отвернулся к очагу, закончив мысль лишь сжатием кулаков на коленях.

Я лежала, пытаясь переварить его слова. Холодность как щит. Каменное лицо как защита. Не от меня, а для меня. Это было так непохоже на все, что я знала. Так сложно и… так одиноко. Для нас обоих.

За окном прокричал первый петух, разрывая предрассветную тишину. Харальд поднялся со скамьи, его движения снова стали плавными и полными власти, будто этот разговор стер с него верхний слой усталости.

— Отдыхай еще, — сказал он. Уже конунг, а не тот человек, что только что говорил о щитах. — Позже Хельга придет с едой. А я… у меня есть долг, который не терпит отлагательств.

Он направился к двери, но на пороге задержался, не оборачиваясь. — И нет, — сказал он так тихо, что я едва расслышала, — ты мне не не нравишься. Совсем наоборот.

И, прежде чем я успела что-либо ответить, понять, осмыслить эти слова, дверь за ним мягко закрылась, оставив меня одну в комнате, где пепел в очаге был еще теплым, а в воздухе висело необъяснимое, тревожное и живое «совсем наоборот».

Я лежала, уставившись в потолок, пытаясь заставить себя снова уснуть. Но слова «совсем наоборот» жужжали в ушах, как пойманная в банку оса, не давая покоя. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо в полумраке, уставшее, строгое, а в глазах тот самый болезненный живой огонь, который он так старательно прятал за «каменной» маской. Щит. Он назвал это щитом. Отчего же тогда у меня внутри все сжималось и трепетало, будто от прикосновения к чему-то запретному и опасному?

Сон не шел. Я ворочалась, пока, наконец, за дверью не послышались мягкие шаги и приглушенный женский смех. Дверь открылась, и в комнату вошли Хельга, а с ней Герда.

Удивительно, но Герда была совсем не похожа на брата, не только внешностью, что объяснимо, но и нравом. Где у него была суровая сдержанность, у нее светилась живая, любопытная доброта. Ее темные волосы были заплетены в сложную, но не вычурную косу, а глаза, темные и пронзительные, смотрели тепло и открыто.

— Ой, проснулась уже! — воскликнула Герда, неся в руках аккуратный сверток ткани и деревянный поднос с едой. Хельга, молчаливая и степенная, последовала за ней, держа кувшин с водой и полотенце.

— Конунг велел тебя подкрепить и одеть, — улыбнулась Герда, ставя поднос на низкий столик у кровати. На нем дымилась каша с медом, лежал ломоть темного хлеба и кусок сыра. Простая, но сытная еда, от запаха которой у меня неожиданно заурчало в животе.

Пока я съедала завтрак, заставляя себя не торопиться, Герда развернула сверток. Там было платье из мягкой шерсти темно-зеленого цвета, более простое, чем мое праздничное, но добротное и теплое.

— Давай помогу, — предложила Герда, когда я закончила есть. Ее движения были уверенными и бережными. Она помогла мне снять измятую сорочку и надеть новое платье. Пальцы ее, застегивая завязки на спине, вдруг остановились.

— Гертруда, да ты как тростинка стала, — прошептала она с неподдельной тревогой. — Ребра прощупываются. За несколько-то дней… — Она не договорила, но в ее голосе я услышала то же сочувствие, что и в поступках брата, только выраженное иначе.

Когда дело дошло до волос, Герда усадила меня на табурет и принялась расчесывать мои спутанные косы деревянным гребнем. Это было простое, почти интимное действие, и под его успокаивающий ритм напряжение начало понемногу отступать.

— Хельга, — обратилась я к женщине, которая молча сидела на скамье. — Как… как обстановка в доме конунга? Все спокойно?

Хельга взглянула на меня, и в ее мудрых, чуть прищуренных глазах мелькнуло понимание. Она знала, о чем я спрашиваю на самом деле.

— Спокойно? — Она фыркнула, но беззлобно. — Да гостей наших, ярлов, отсюда палкой не выгонишь. Пора бы им давно по своим домам разъехаться, сроки все вышли. А они сидят, как птицы на жердочке, носы во все щели суют и ждут. Ждут, чем кончится дело с Эйриком.

— Больше свидетельств поступает? — спросила Герда, не останавливая расческу.

— Каждый день, — кивнула Хельга. — Приезжают гонцы, приходят селяне с окраин. Всякое говорят: и о неправедных поборах, и о землях, что он силой отбирал, и о людях, которые бесследно пропадали, посмев перечить. Гора растет. Тяжелая гора.

Я слушала, и сердце замирало то от надежды, то от нового страха. Каждая новая улика приближала расплату, но и делала месть сторонников Эйрика более вероятной.

— А что… что будет с его землями? — выдохнула я. — Если его признают виновным?

Хельга обменялась быстрым взглядом с Гердой.

— Конунг об этом думает, — сказала она осторожно. — Непростое это дело. Оставить земли без хозяина — значит поселить там новую смуту. Назначить кого-то из его родичей — рисковать, что яд его семьи прорастет снова. Говорят, конунг ищет человека верного, с железной рукой и чистой совестью, кто сможет навести там порядок и заслужить уважение людей. Пока что кандидатов не видно. Все либо слишком жадны до чужого, либо слишком слабы, чтобы удержать.

Герда закончила заплетать мои волосы в одну плотную и аккуратную косу и положила ее мне на плечо.

— Готово. Теперь ты хоть немного похожа на дочь ярла, а не на затравленного лисенка, — улыбнулась она, но в ее глазах оставалась тревога. — Не выходи пока из покоев без сопровождения, Гертруда. В большом зале сейчас… нездоровая атмосфера. Все смотрят друг на друга с подозрением, гадая, кто друг, а кто скрытый сторонник Эйрика.

Они собрали посуду и вышли, оставив меня одну, но уже не в тягостном одиночестве отчаяния, а в тревожном ожидании. Я была одета, накормлена, защищена. Но главная буря была еще впереди.

Прошел день. Тягучий, бесконечный. После ухода Хельги и Герды я не знала, чем себя занять. Пыталась вышивать — нитка путалась, а игла колола пальцы. Я ходила по комнате от стены к стене, как зверь в клетке. Ожидание и безделье разъедали душу хуже любой усталости.

Каждый шорох за дверью заставлял сердце биться чаще — то ли в страхе, то ли в напрасной надежде. Но это были лишь служанки с дровами для очага или с кувшинами воды.

Ближе к вечеру, когда длинные тени уже начали ползти по полу, дверь, наконец, открыл он.

Харальд вошел без стука. Тихо, но с той естественной властностью, которая, казалось, заполняла собой любое пространство. На нем был простая темная рубаха без украшений. Позади него я смутно увидела фигуру Ульфа, замершего в коридоре. Охрана. Всегда охрана.

— Гертруда, — кивнул он, его взгляд быстро скользнул по мне, оценивая. — Ты выглядишь… лучше.

«Лучше, чем затравленный лисенок», — промелькнуло у меня в голове. Я встала, чувствуя, как подступает давно копившееся раздражение от этой вынужденной праздности.

— Конунг, благодарю вас за заботу, но я не могу больше сидеть здесь в четырех стенах. Я сойду с ума. Дайте мне какое-нибудь дело. Пусть маленькое.

Он смотрел на меня, не меняя выражения. Его лицо снова было тем самым «каменным» щитом.

— Нет, — сказал он коротко и безапелляционно.

— Почему? — вырвалось у меня, и в голосе зазвучали нотки того самого отчаяния, которого я так боялась. — Я не хрупкий сосуд, который разобьется от дуновения ветра. Я способна на большее, чем просто быть «ценным свидетелем» в заточении.

— Именно потому, что ты ценный свидетель, — его голос оставался ровным, но в нем появилась стальная твердость. — Каждое твое появление на людях — это риск. Каждое твое слово, брошенное не в ту сторону, может быть истолковано превратно. Ты — живое доказательство против одного из самых могущественных ярлов. Пока суд не завершен, твое место здесь, в безопасности.

— А после суда? — горячо возразила я. — Вы отправите меня обратно к отцу, как испуганного ребенка, которого нужно спрятать? Я не ребенок, Харальд!

Имя вырвалось само собой, без титула. Он слегка вздрогнул, как от легкого удара, но не поправил меня.

— После суда, — медленно проговорил он, — будет видно. Но сейчас… сейчас ты останешься здесь.

Отчаяние сменилось холодной, ясной обидой. Я отвернулась, глядя в потухший очаг, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали.

В комнате повисло тяжелое молчание. Его нарушил только треск поленьев, которые я сама же бессмысленно подбросила в огонь час назад.

Потом он произнес, и в его голосе появилась странная уступчивая нота, словно он пытался найти хоть какой-то компромисс:

— Если уж тебе так невтерпеж… Торвальд. Его состояние стабилизировалось, но он еще слаб. Ты могли бы… проведать его. Проверить, как он себя чувствует. Уверен, твое присутствие придаст ему сил. Его очень взволновали новости, что ярл Эйрик хотел уничтожить селение, у него там осталась его женщина, как я понял.

Я резко обернулась. В его предложении была логика. Но больше того — в нем была надежда. Торвальд. Может быть, разговор с ним… он поможет вытащить из памяти еще что-то. Какой-нибудь важный обрывок.

— Да, — быстро согласилась я, ухватившись за эту соломинку. — Да, я сделаю это. Сейчас. Я успокою его, что с его Аланой все в порядке, — затараторила я обрадованно, но тут же осеклась: — Было все хорошо, когда я уходила сюда, к вам.

Я сделала шаг к двери, но он преградил мне путь. Не физически, но своим следующим спокойным заявлением:

— Я пойду с тобой. Мне тоже нужно проведать его. И… — он встретил мой взгляд, — твой путь туда и обратно будет под моей охраной.

В этом не было предложения. Это был приказ. Но на этот раз приказ, за которым я услышала не желание контролировать, а ту же самую, ставшую уже почти привычной, заботу. Щит. Все тот же щит.

Я лишь кивнула, не доверяя своему голосу.

Мы вышли в коридор, где Ульф, увидев конунга, молча влился в нашу маленькую процессию, держась на почтительном, но близком расстоянии. Харальд шел чуть впереди, его шаги были бесшумными, но уверенными. Я следовала за ним, чувствуя на себе взгляды редких слуг, которые почтительно сторонились, и слыша доносящийся из большого зала гул встревоженных голосов. Тот самый «нездоровый гул», о котором говорила Герда.

Покои, где лежал Торвальд, находились в дальнем крыле дома, ближе к кузнице и казармам. Воздух здесь пах дымом, кожей и лекарственными травами.

Конунг приоткрыл дверь и жестом пропустил меня вперед.

В небольшой простой комнате на узкой кровати лежал Торвальд. Его лицо было бледным и осунувшимся, грудь заметно приподнималась с каждым вздохом. Но глаза, когда он увидел нас, вспыхнули осознанным светом. Он попытался привстать.

— Конунг… Гертруда… — его голос был хриплым и слабым.

— Лежи, Торвальд, — твердо сказал Харальд, подходя к изголовью. — Я привел Гертруду проведать тебя и сам решил составить ей компанию.

Я подошла ближе, а в голове начали мелькать образы из памяти настоящей Гертруды. Они не были близки, по крайней мере я так могла судить из тех обрывков воспоминаний что были у меня от хозяйки этого тела, хотя ярл Хроальд считал его чуть ли не сыном и хотел сделать приемником. Этот могучий воин, что сражался как берсерк, теперь казался таким уязвимым.

— Торвальд, — тихо сказала я, — как ты себя чувствуешь?

Он слабо улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от того самого непоколебимого духа.

— Лучше. С каждым днем. Спасибо, что спасла. Местная травница рассказала, кому я обязан своим спасением. Без твоих знаний я бы отправился к праотцам.

Я села на табурет у его кровати, чувствуя, как конунг отходит к окну, давая нам возможность поговорить, но оставаясь в поле зрения — и его, и моего. Страж. Всегда страж.

— Это не мои знания, а знания твоей Аланы, — мягко улыбнулась я в ответ.

Дни потянулись в размеренном ритме ухода. Утренний визит к Торвальду стал для меня якорем в этом море вынужденного бездействия. Я приходила, чтобы сменить ему повязки, пропитанные пахучими целебными мазями, кормить его простой, но питательной похлебкой и поить отварами, которые готовила старая Фрида.

Это было простое, почти механическое дело, но оно давало ощущение нужности. И что важнее — Торвальд начал оживать. Цвет постепенно возвращался к его щекам, голос крепчал, а в глазах загоралась жажда жизни, которая в какой-то момент, как мне показалось, начала угасать. Вместо этого он расспрашивал меня об Алане, о мельчайших деталях жизни в селении, которые я, к счастью, помнила из воспоминаний настоящей Гертруды. Я рассказывала о новом приплоде у овец, о том, как старый Эйнар починил мельничное колесо, о детях, что бегали по улицам. Это успокаивало его, как успокаивало и меня. Я благодарила всех богов в обоих мирах, что они вернули воспоминания в это тело, и теперь я могла отвечать на вопросы о своем прошлом.

Как-то раз, ближе к полудню, я, как обычно, сидела у его кровати, поддерживая его голову, пока он медленно пил из деревянной чашки теплый горьковатый отвар из коры ивы и тысячелистника. Солнечный луч, пробившийся сквозь узкое окно, золотил пылинки в воздухе и его крупную исхудавшую руку, лежавшую поверх одеяла.

В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату вошел Харальд. Он не стучал, это вошло у него в привычку. Он просто появлялся, тихо, но заполняя собой пространство.

Я замерла, не отрывая чашки от губ Торвальда, чувствуя, как по спине пробежала знакомая смесь напряжения и чего-то еще, чему я не могла дать имени.

— Не прерывайся, — тихо сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. Его взгляд скользнул по моим рукам, держащим чашку, по сосредоточенному лицу Торвальда, и в его глазах, казалось, мелькнуло что-то…. Я не успела разобрать и понять, что это было, настолько мимолетным было это выражение.

Я дождалась, пока Торвальд допьет, аккуратно вытерла ему уголки губ чистым лоскутом и только тогда встала, чтобы отнести пустую чашку на стол.

— Конунг, — кивнул Торвальд, его голос уже звучал значительно тверже, чем неделю назад, — я уже почти готов встать. Эти женские хлопоты, — он кивнул в мою сторону, но в его тоне не было пренебрежения, а лишь суховатая благодарность, — делают свое дело.

Харальд подошел ближе, его взгляд стал пристальным, оценивающим, как у военачальника, инспектирующего бойца после ранения.

— Силы возвращаются?

— Возвращаются, — уверенно ответил Торвальд. — Рука слушается, ноги держат. Еще день-другой — и я смогу держать меч. Не для битвы пока что, — он хрипло рассмеялся, — но чтобы не опозориться перед твоими берсерками.

— Торвальд, — голос Харальда был ровным, но в нем звучал не приказ, а совет, — не торопи события. Рана была тяжелой. Твоя сила нам еще понадобится целиком, а не наполовину.

Потом он повернул ко мне, мне достался тот же пронзительный аналитический взгляд.

— Он ест?

— Да, — кивнула я, смущенно опуская глаза к пустой чашке в руках. — Похлебку, хлеб. Старается.

— Спокойно ли спит?

— Все реже стонет по ночам, — вдруг я смутилась, сама не ожидая от себя этого. — Мне Фрида сказала, — уточнила я и вдруг осознала, как пристально я за ним наблюдала. Эти подробности отложились сами собой, без усилий.

Харальд лишь кивнул, принимая эту информацию к сведению.

Решив, что их разговор переходит к делам, которые меня не касаются, я тихо сказала:

— Я пойду.

Я сделала шаг к двери, ожидая, что Харальд останется. Но, к моему удивлению, он развернулся и двинулся следом за мной.

— Я провожу тебя, — произнес он просто, как нечто само собой разумеющееся.

— Но… вам же нужно поговорить с Торвальдом, — возразила я, задерживаясь в дверном проеме.

— Мы поговорили, — ответил Харальд, и в его тоне не было места для возражения. — Остальное подождет. Ульф!

Из полумрака коридора, как тень, материализовался верный воин. Он молча встал у дверей в покои Торвальда, приняв пост. Охрана на месте. Все учтено.

И снова мы пошли по коридорам — он чуть впереди, я следом. Молчание между нами на этот раз не было тягостным. Оно было… привычным.

Уже подходя к моим покоям, он неожиданно сказал, глядя прямо перед собой:

— Ты хорошо справилась. С уходом. Не ожидал такого от дочери ярла.

Первое, что я почувствовала, — это тепло в груди от похвалы, но затем я осознала все, что он сказал, и это тепло развеялось, оставив лишь холод. Он считает меня избалованной дочерью ярла, которая отказала другому ярлу, из-за чего на ее селение обрушились беды.

— Это несложно, — пробормотала я. — Просто делать то, что нужно, — я поджала губы и постаралась ничем не выдать себя и своей обиды.

— Именно в этом и есть сложность, Гертруда, — он бросил на меня короткий тяжелый взгляд. — Видеть, что нужно, и делать это. Не все на это способны. Многие видят лишь то, что хотят видеть.

Мой взгляд, должно быть, говорил больше, чем слова, потому что Харальд, уже собравшийся развернуться, внезапно замер. Его брови чуть приподнялись.

— Ты чем-то недовольна, Гертруда? — Вопрос был прямой, как удар меча. Он не спрашивал «что случилось», он констатировал факт моего «недовольства». Я потупилась, сжимая в руках складки своего простого платья.

— Ничего. Просто… твое «не ожидал такого от дочери ярла». Оно звучит как упрек.

Он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд стал еще тяжелее, изучающим.

— Это не упрек. Это факт, — сказал он наконец, и в его голосе впервые зазвучала легкая, почти неуловимая затрудненность. — Я знаю твоего отца. Гордого, сурового человека. Он растил тебя в злате и достатке, берег как самый ценный свой талисман для будущего союза. Я… не ожидал увидеть тебя у постели раненого с чашкой отвара и лечебными мазями в руках. Для этого есть служанки.

В его словах не было зла. Была та же самая, слегка отстраненная логика воина и правителя. И от этого стало еще больнее.

— Значит, ты думал, что я просто избалованная безделушка? Которая из-за своего каприза навлекла беду на целое селение? — вырвалось у меня, и голос задрожал, выдав всю горечь, что копилась все эти дни.

— Гертруда…

— Нет! — я резко подняла на него глаза, и в них, наверное, горели слезы обиды и ярости. — Я отказала ярлу Эйрику не из каприза! Я отказала, потому что видела, как он смотрит на людей. Как на скот! Потому что слышала, как он говорит о женщинах. Я могла бы молчать, покориться, обеспечить отцу союз… но тогда бы я предала саму себя. А потом… потом я пыталась спасти тех, кого могла. И теперь я здесь, а ты говоришь, что не ожидал…

Я замолчала, перехваченная собственными эмоциями. Отвернулась, чтобы он не видел предательской влаги на ресницах. Тишина затянулась.

— Я не хотел тебя обидеть, — прозвучал, наконец, его голос. Он был тише, глубже. В нем не было привычной стали. — И я… прошу прощения. Ты права. Я судил по тому, что узнал о тебе, совсем позабыв, что до этих уже успел познакомиться с тобой и увидеть тебя настоящую.

Это «прошу прощения», сказанное конунгом, прозвучало настолько неожиданно, что я обернулась, забыв про слезы. Он стоял, глядя на меня прямо, и в его серых глазах не было ни снисхождения, ни игры. Была простая суровая честность.

В этот самый момент из-за поворота донесся четкий, властный голос Хельги. Она о чем-то выговаривала служанке, и звуки их шагов и ее речи становились все ближе. Паника, острая и иррациональная, ударила мне в виски. Мне вдруг ужасно не захотелось, чтобы его мать застала нас здесь, стоящих так близко, в этом напряженном молчании после только что произнесенных тяжелых слов. Я инстинктивно метнулась к двери своей комнаты.

Я услышала, как он шагнул за мной. Не в сторону, чтобы расчистить путь, а ко мне. Его движение было быстрым и беззвучным. Он практически внес меня в комнату и прикрыл бесшумно дверь, оказавшись прямо передо мной, его спина почти касалась двери, а его тело на мгновение стало живым щитом между мной и приближающимися звуками. Мы замерли. Он был так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное с запахом дыма, кожи и холодного металла. У меня перехватило дыхание.

Я могла разглядеть мельчайшие детали: жесткую линию его скулы, тень от ресниц, лежащую на щеке, легкое движение, когда он прислушался. Пространство между нами сжалось, наполнившись густым, почти осязаемым напряжением. Это была не просто близость, это была тишина, натянутая как тетива, в которой каждый мускул в его теле и каждый мой вздох казались громогласными. Сердце колотилось где-то в горле, и я не знала, от паники ли, что вот-вот войдет Хельга, или из-за чего-то другого, более опасного и завораживающего, что исходило от этого человека, практически отсекающего меня от всего остального мира своими широкими плечами.

Голос Хельги, отчитывающий служанку за недолитое масло в светильники, прозвучал буквально в паре шагов от нас и стал удаляться. Мы оба не дышали, слушая, как ее шаги затихают в другом конце коридора.

И когда наступила полная тишина, напряжение лопнуло. Сначала он тихо фыркнул, а я, не сдержавшись, выдавила из себя сдавленный смешок. Потом еще один. И вот мы уже оба стояли, беззвучно трясясь от смеха, — я и конунг, прятавшиеся в полумраке от гнева хозяйки дома. Абсурдность ситуации была невероятной.

— Зачем ты спрятался? — прошептала я, наконец, вытирая глаза.

— Потому что ты испугалась, — ответил он так же тихо, и в его голосе все еще звучала усмешка. — А паника заразительна. И неразумна. Моя мать не монстр.

— Она… властная, — осторожно сказала я.

— Это мягко сказано, — согласился он, и его взгляд снова стал серьезным, хотя в уголках глаз еще таилась искорка. Он отступил на шаг, возвращая мне личное пространство, и напряжение между нами сменилось странной легкой уязвимостью. — Она пережила многое, чтобы поставить меня здесь, где я стою. Так что я могу простить ей некоторую… настойчивость.

Я кивнула, не зная, что ответить. Прощание висело в воздухе.

— Гертруда, — сказал он неожиданно, глядя куда-то мимо моего плеча, — завтра, если дела позволят… ты не хотела бы выйти из усадьбы? Пройтись по городу? Недалеко.

— С охраной? — осторожно поинтересовалась я.

— Со мной, — ответил конунг вкрадчиво.

Мое сердце по какой-то непонятной причине сделало кульбит и забилось где-то в районе горла.

— Да, — ответила я слишком быстро и снова почувствовала, как по щекам разливается тепло. — Я… буду очень рада.

Он кивнул, коротко и деловито.

— После полудня. Я зайду за тобой.

И, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты.