Очнулась я в тишине. Не в той звенящей, напряжённой тишине судилища, а в мягкой, домашней, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в очаге. Сознание возвращалось медленно, как вода в иссохшее русло. Сперва я узнала потолок с тёмными балками — тот самый, что видела каждое утро до похищения. Комната. Моя комната. Вернее, та, что мне отвели.

Затем пришло осознание тела: тяжёлая ватная слабость в конечностях, сухость во рту, тупая, разлитая по всем мышцам усталость, будто я не спала, а таскала камни. Я попыталась пошевелиться, и тихий стон сорвался с моих губ сам собою.

— Ты пришла в себя.

Голос был спокойным, знакомым. Я повернула голову на подушке и увидела Герду. Она сидела на табурете у кровати, её руки были заняты шитьём, но взгляд, тёмный и внимательный, был прикован ко мне. В её позе не было суеты, лишь привычная сдержанная готовность.

— Герда… — прошептала я, и мои губы с трудом сложились в это слово. — Что… что случилось?

Она отложила шитьё на колени и, не меняя выражения лица, взвесила каждое слово, прежде чем сказать.

— Ты упала в обморок. В зале Совета. После того как дала свидетельство, — она слегка наклонилась вперёд. — И пробыла в беспамятстве три дня. Все за тебя очень испугались.

Три дня. Целые три дня вычеркнуты из жизни. От этой мысли внутри всё похолодело. Последнее, что я помнила, — это гул зала, руки Ульфа и приказ Харальда отнести меня в комнату.

— Три дня? — повторила я тупо, не в силах осмыслить. — Но… почему? Я просто… закружилась голова.

— Это был не простой обморок от страха или усталости, — ответила Герда, и в её глазах мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать: то ли тревога, то ли догадка. — Ты горела, бредила. Тело твоё боролось с чем-то. Знахарка Фрида говорила о потрясении, о том, что душа пытается сбежать от того, что ей пришлось увидеть и пережить, — она помолчала, давая мне впитать информацию. — Харальд приказал дежурить у твоей двери. Ульф… — тут её голос смягчился на полтона, — Ульф приходил несколько раз. Спрашивал, очнулась ли ты. Видно было, что он… озабочен.

Мысль о суровом воине, навещавшем мою дверь, показалась странной и неловкой. Но у меня не было сил это обдумывать. В памяти всплывали обрывки: ледяные глаза Харальда, признание пленников, мои собственные слова, повисшие в воздухе.

— А что… что было потом? На суде? С Эйриком? — спросила я, чувствуя, как тревога снова сжимает мне горло.

Герда встала, подошла к столу, где стоял кувшин, и налила в деревянную чашку воды.

— Об этом пусть тебе расскажет мой брат. Он ждёт, когда ты сможешь говорить, — сказала она, возвращаясь и протягивая мне чашку. Её движения были точными, лишёнными лишних жестов. — Кстати, нужно отправить к нему служанку, сказать, что ты пришла в себя, — и девушка вышла в коридор отдать приказание и вернулась в комнату.

Я сделала несколько жадных глотков. Прохладная вода обожгла сухое горло, но принесла облегчение. Осознание того, что Харальд ждёт меня, наполняло сознание какой-то тяжестью. Моё падение лишь отложило развязку.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как слабость борется с просыпающимся беспокойством. Комната, которая за эти дни стала символом хоть какой-то безопасности, внезапно снова ощущалась клеткой. За её стенами решалась моя судьба, судьба Эйрика, а я лежала здесь разбитая и беспомощная.

Герда, словно угадав мои мысли, снова села на табурет и взяла шитьё. Но теперь она не смотрела на него. Она смотрела на меня.

— Тебе нужно силы беречь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Какими бы ни были вопросы конунга, тебе понадобятся и ясная голова, и твёрдый дух. Ты сделала то, что нужно было сделать. Теперь необходимо это донести до конца.

Её слова были инструкцией. Эта еще юная дева была не по возрасту рассудительна. И странным образом в этой прямой, лишённой сантиментов манере были своя правда и своя опора. Я кивнула, закрывая глаза, пытаясь собрать воедино рассыпающиеся мысли и приготовиться к новой встрече с холодными бездонными глазами конунга.

Дверь открылась прежде, чем я успела хоть как-то собраться с духом. В проёме показалась не высокая прямая фигура Хельги, матери Харальда. Её седые волосы, убранные в тугой узел, и пронзительный взгляд, как всегда, внушали молчаливое почтение. За ней, заполняя собой пространство, вошёл Харальд.

Тишина в комнате мгновенно стала другой — не мягкой, а тяжёлой и насыщенной ожиданием. Герда тут же отложила шитьё и встала, склонив голову.

— Дочь моя, пойдём, — сказала Хельга повелительно. Её взгляд скользнул по моему лицу оценивающе и быстро. — Конунгу нужно поговорить с гостьей наедине.

Герда бросила на меня короткий ободряющий взгляд — или мне так только показалось — и молча последовала за матерью. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась одна с Харальдом.

Он не спешил занять место у кровати. Он стоял в нескольких шагах, изучая меня. Его лицо было непроницаемым, но я чувствовала давление этого внимания на физическом уровне, будто он взвешивал не только мои слова, но и саму тень сомнения.

— Ты пришла в себя, — произнёс он, наконец. Его голос был низким, ровным, без намёка на ту ледяную остроту, что звучала в зале суда. Это было даже страшнее. — Герда сказала, ты в сознании и можешь говорить.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мои пальцы вцепились в грубую шерсть одеяла.

— Хорошо, — он сделал шаг ближе, но не присаживался. — Тогда начнём с начала. Ты сказала, что ничего не помнишь о себе, когда я вытащил тебя из озера. С тех пор прошло время. Ты что-нибудь… вспомнила? Хоть что-то до того момента, как оказалась в воде?

Вопрос повис в воздухе. В голове пронеслись обрывки бреда: лица, голоса, ощущение усталости от долгой дороги, осознание, что от меня многое зависит. Были ли это воспоминания или просто игра воспалённого сознания? Я не была уверена. Но врать ему сейчас было смерти подобно.

— Смутные… образы, — прошептала я, заставляя себя встретиться с ним взглядом. — Когда бредила. Я не знаю, память ли это.

— Расскажи, — приказал он просто.

Я закрыла глаза, пытаясь выловить из хаоса самый ясный фрагмент.

— Я стою… с сумкой. У края деревни. И говорю кому-то… что найду конунга. Расскажу ему всё. А женщина, что провожает меня… мне кажется, это моя мать.

Я открыла глаза, боясь увидеть в его лице насмешку или недоверие. Но его выражение не изменилось. Только глаза сузились чуть заметно.

— Найдешь конунга. Расскажешь ему всё, — повторил он. — Зачем ты меня искала, Гертруда? Что ты должна была сообщить?

Теперь картинки складывались сами, подталкиваемые его вопросом. Я вдруг ощутила во рту вкус страха — не своего, а того коллективного, что витал над всей деревней.

— На нашу деревню… готовилось нападение, — выдохнула я. Слова шли с трудом, будто пробиваясь через толщу забытья. — По приказу ярла Эйрика. Они хотели… вырезать всех. Чтобы не осталось свидетелей, это была месть моему отцу.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как трещит головня в очаге.

— Вырезать всех, — голос Харальда оставался спокойным, но в нём появилась новая опасная гравировка. — И как же вам удалось спастись?

— Наша травница… Алана. Она ходила в лес за травами и… подслушала разговор. О готовящемся нападении. Предупредила всех. Только благодаря этому мы успели подготовиться, отбиться и… захватить в плен нескольких нападавших.

Харальд медленно перевёл взгляд на пламя в очаге. Его профиль в этот момент казался высеченным из камня.

— Почему было решено отправить к конунгу тебя? Девушку. А не кого-то из мужчин — воинов, кто мог бы и дорогу лучше знать, и постоять за себя?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я напряглась, копаясь в смутных ощущениях, но ответа не было. Только пустота и чувство, что я должна была идти. Что это было важно.

— Я… не помню, — призналась я, и в голосе моём прозвучала беспомощность, которую я так ненавидела. — Не помню, почему именно я.

Он кивнул, как будто этого и ожидал.

— Тогда отдыхай. И постарайся вспомнить. Это важно, — он повернулся ко мне, и его взгляд снова стал пронизывающим: — Если то, что ты говоришь, правда, то это меняет всё.

Сердце ёкнуло. Я собрала всё своё мужество.

— А что… что стало с ярлом Эйриком?

— Он в темнице под стражей моих личных хускарлов, — ответил Харальд без колебаний. — Его суд ещё не закончен. И пока он не закончен, к тебе будет приставлена охрана. Ульф будет отвечать за твою безопасность.

— Охрана? — я невольно приподнялась на локте. — Мне… мне угрожает опасность?

Харальд посмотрел на меня так, словно я спросила: идёт ли за окном снег.

— Если твои слова правдивы, то преступление, в котором Эйрик теперь обвиняется: организация резни целого поселения, — его голос стал тише, но оттого лишь весомее: — Это куда тяжелее похищения девушки. У него есть сторонники. Люди, чьи интересы или жизни теперь под угрозой из-за твоего свидетельства. Им будет проще избавиться от тебя, чем пытаться оспорить обвинения. Ты живое доказательство. Единственная, кто может прямо связать его с тем нападением.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я думала, что самое страшное осталось позади: суд, обморок. Оказалось, я лишь вышла на открытое поле, где стала мишенью.

— Ульф будет рядом, — повторил Харальд, и в его тоне прозвучала окончательность. — Он не подведёт. А ты… вспоминай. Чем больше мы узнаем, тем сильнее будет наша позиция.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из комнаты, оставив меня наедине с потрескиванием огня, тяжестью новых знаний и щемящим холодным страхом.

Дверь закрылась с тихим, но гулким щелчком, и я осталась одна. Слова Харальда, холодные и неумолимые, все еще звенели в ушах. «Ты живое доказательство… Им будет проще избавиться от тебя». Я сжала одеяло, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, из самой глубины, где жила когда-то чужая душа, чью судьбу я теперь несла.

Усталость, тяжелая и влажная, снова накатила на меня, смешиваясь со страхом. Глаза сами собой закрылись. Я не боролась. Темнота за веками была не страшной, а желанной — убежищем от реальности, где я была мишенью. И в эту темноту медленно поплыли образы, уже не обрывками, как ранее, когда я была в бреду, а целой, пугающе ясной сценой.

Я стою в большой прохладной зале дома своего отца. Лучи солнца падают через высокое окно на полированные деревянные стены, играют на серебряных украшениях на столах и на богатой ткани моей одежды. Запах древесины, воска и тонкого аромата сушеных яблок из корзины в углу. Сердце бьется часто-часто, комом стоит в горле. Передо мной две женщины.

Одна — моя матушка, Гуннхильд. Она была поразительно красивой, с лицом, сохранившим ясность и мягкость, словно время лишь слегка коснулось её светлой кожи. Глаза её, большие и синие, как летнее небо, сейчас были полны тревоги и той особой, безмерной любви, что делает лицо матери молодым независимо от возраста. Она была в тонком льняном платье и украшениях — жена ярла, достойная своего положения. Её руки, нежные и умелые, сжимали мои, а в глазах плескался страх. Только что эта отважная валькирия сражалась наравне с мужчинами и не боялась, а сейчас ей было страшно. Страшно отпускать свое единственное дитя одну в неизвестность.

Другая — Алана. Молодая девушка, почти моя подруга, чье лицо с румяными от волнения щеками было мне так знакомо. В ее глазах, живых и умных, читались не только тревога и решимость, но и личная боль. Она переживала за Торвальда. Ее одежда была простой, но отчего-то этот образ очень четко врезался в мою память.

— Гертруда, свет моих глаз, — голос матери дрожал, — это слишком опасно. Пусть пойдет кто-то из воинов. Они мужчины, они смогут постоять за себя в дороге.

— Гуннхильд права, — поддержала ее Алана. Голос ее был тихим, но твердым, и в нем я чувствовала не просто преданность, а личную заботу. — Дорога к конунгу дальняя, через леса и чужие земли. Ты одна, девушка из знатного дома…

Я качаю головой. Внутри не моя, а её уверенность, твердая и горькая, как полынь. Голос, который звучит из моих уст, звенит чужим, но знакомым тембром, полным вины и решимости.

— Нет. Это должна быть я. Потому что вся эта ненависть… вся эта беда началась из-за меня. Из-за моего отказа.

В глазах матери боль и понимание. Она знает. Все в доме знают.

— Я отказала ему, — слова вырываются, обжигая губы. — Я отказала ярлу Эйрику. Отец поддержал меня. Он сказал, что не отдаст свою единственную дочь против ее воли, а она отказала ему в лицо. Мы оскорбили его гордость. Его честь, как он это понимает. И теперь… теперь он хочет стереть с лица земли не только наш дом, но и все подвластные отцу земли, всех наших людей, чтобы не осталось и воспоминания об этом унижении. Чтобы все знали: никто не смеет отказывать ярлу Эйрику.

Я чувствую, как по её щекам катятся горячие слезы. Это смесь страха, ярости и непомерной тяжести ответственности.

— Я понесу эту весть конунгу, — говорю я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я расскажу ему всё. Не только про готовящееся нападение, но и про причину. Про нашу с отцом “вину” этим человеком. Я должна. Это мой долг. Мой грех.

— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает меня мать. Она обнимает меня, прижимая к груди, пахнущей нежным ароматом лаванды и чистого льна. Её плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Алана понимающе кивает. В ее глазах я видела не только благословение и печаль, но и отражение собственного беспокойства.

— Иди, дитя, — шепчет матушка, и в ее голосе дрожит сдерживаемое волнение. — Неси свою правду. Да хранят тебя боги на пути. И помни дорогу…

Я вздрогнула и открыла глаза. По моему лицу текли слезы — настоящие, соленые, жгучие. В груди стоял комок, душивший рыдания. Я не просто узнала, я прочувствовала. Весь ужас, всю отчаянную храбрость той девушки. Это было её воспоминание, но теперь оно жило во мне раной, которая вдруг раскрылась и закровоточила.

Дверь приоткрылась бесшумно. В проеме, озаренная светом из коридора, стояла Хельга. Она вошла, закрыла дверь и подошла к кровати. Её пронзительные глаза изучали мое заплаканное лицо, опухшие от слез глаза.

— Ты что-то вспомнила, — констатировала она, не спрашивая. В её голосе не было ни удивления, ни давления. Была лишь тихая готовность слушать.

Я не смогла ответить. Вместо слов из меня вырвалось сдавленное беззвучное рыдание, а потом еще одно. Я сжалась в комок, трясясь от непривычных, чужих, но таких сильных эмоций. Плакала та девушка, чье тело я занимала. Плакала о своем большом светлом доме, о страхе за родных, о друзьях, таких как Алана и ее названный брат Торвальд, о слугах, о невыносимой тяжести, которую она добровольно взвалила на свои хрупкие плечи.

Хельга не сказала ни слова. Она села на край кровати, её твердая теплая рука легла на мое вздрагивающее плечо. Она не обнимала, не причитала. Она просто была рядом, молчаливая скала в моем море отчаяния.

И постепенно, между рыданиями, слова стали находить дорогу наружу. Сначала сбивчиво, путано, потом все яснее. Я рассказала ей всё. Не как пересказ сна, а как исповедь. Про гордого отца ярла Хроальда, не пожелавшего отдать дочь против ее воли. Про свой — её — отказ. Про смертельную обиду Эйрика. Про подслушанный Аланой, молодой травницей и моей подругой, приказ о тотальной резне, о мести, которая должна была смести с лица земли целое поселение, чтобы стереть память об оскорблении. Про решение идти к конунгу одной, потому что это была её вина, её обязанность.

Я говорила и плакала, проживая заново тот разговор в большом зале отцовского дома, тот страх, ту решимость. Хельга слушала не перебивая. Лишь иногда её пальцы слегка сжимали мое плечо, а в темных мудрых глазах мелькало понимание глубже любого слова.

Когда я замолчала, окончательно выдохшись, в комнате снова воцарилась тишина.

— Тяжелую ношу ты несла, дитя, — тихо произнесла Хельга. Её голос звучал мягче, чем я когда-либо слышала. — И не по годам, и не по силам. Но ты была права. Это была твоя дорога. Твоя честь.

Она вытерла мои щеки краем своего простого платья, жест неожиданно материнский.

— Теперь отдыхай. Ты сделала важное дело. Для себя и для нас всех, — сказала она, вставая. Её лицо снова стало собранным, решительным. — Я позову сына. Ему нужно это услышать. Из твоих уст.

Она вышла, и вскоре я услышала её тихий, но властный голос в коридоре, обращенный, судя по всему, к Ульфу, дежурившему у двери: — Ступай, позови конунга. Скажи, что девушка кое-что еще вспомнила. И что ему нужно это знать.

Конунг Харальд

Я сидел в своих покоях, обхватив голову руками. Пальцы впились в густые волосы, но боли не чувствовал — лишь глухое, оглушающее давление мыслей.

Гертруда здесь. Спасена. Под одной крышей со мной.

А я… я словно холодный истукан. Вместо теплых слов — жесткие приказы. Вместо облегчения после её пробуждения — ледяное предостережение об опасности.

Ты живое доказательство. Им будет проще избавиться от тебя.

Говорил правду, но эта правда сейчас казалась мне коварным шипом, брошенным в самое сердце. Как воин я знал: трезвый расчет — лучшая защита. Но как мужчина, видящий перед собой хрупкую, отважную девушку с глазами, полными боли, чувствовал лишь стыд. Стыд за свою холодность.

— Харальд, — тихо назвал я себя, глядя на отражение в полированной поверхности бронзового кубка. — Сын Ингвара и Хельги, конунг Хеймдалля. И бесчувственный камень.

Встал, решительно откинув мысли. Нужно было заниматься делами: укреплять стены, расставлять охрану, думать о том, как защитить её и себя от людей Эйрика, которые хотят вызволить его из заточения любым способом. Но в груди, под слоями ответственности и привычной твердости, что-то колыхалось — незнакомое, тревожное. Пытался загнать это чувство в глубину, но оно сопротивлялось, как дикий зверь в клетке.

Именно в этот момент в дверь постучали.

— Конунг, — сказал Ульф, войдя и склонив голову. — Ваша матушка послала за вами. Девушка вспомнила что-то ещё. Говорит, вам нужно это знать.

Почувствовал, как сердце сделало резкий тяжелый толчок. Не страх, нет. Что-то похожее на предчувствие, на сдвиг земли под ногами.

— Что именно? — спросил я, уже поднимаясь.

— Не сказала. Но госпожа Хельга была… серьёзной.

Отчего-то эти слова заставили того внутреннего зверя вздрогнуть. Сжал кулаки, ощутив вдруг собственную грубую силу, так не подходящую для комнаты, где рыдала хрупкая девушка.

— Иду.

Вышел, широко шагая по коридорам крепости. Деревянные стены, лампы в железных держателях, знакомые запахи дыма — всё это было моим миром, миром силы и власти. Но сейчас я шагал к чему-то другому. К чужой боли, которую не мог позволить себе ощущать слишком глубоко, но которую обязан был понять.

«Успокойся, — говорил я себе, регулируя дыхание. — Держи лицо. Она не должна видеть, не должна знать.»

Ульф остановился перед знакомой дверью. Я, не дав себе времени на раздумья, толкнул её и вошёл.

Первое, что я увидел, — её лицо. Бледное, но уже не искажённое всхлипами. Слезы высохли, оставив лишь лёгкую влажность на щеках и странное, почти пустое выражение в глазах — выражение человека, который выложил всё, что у него было внутри, и теперь просто существует. Она сидела на кровати, опираясь на подушки, и её взгляд встретился с моим. В этом взгляде не было ни страха, ни просьбы. Была лишь усталая правда.

Хельга стояла рядом, её тёмные глаза изучали меня. В них читалось: «Это важно. Слушай».

— Матушка сказала, ты вспомнила что-то, — начал я, стараясь сделать свой голос нейтральным, деловым. Не приближался, оставаясь на расстоянии, словно её печаль была огнём, который мог меня опалить.

Гертруда медленно кивнула.

— Да. Всё… я вспомнила всё. Почему оказалась на том озере одна. Почему Эйрик хочет уничтожить дом моего отца.

— Расскажи, — сказал я.

И она начала. Сначала голос был тихим, почти беззвучным, но постепенно набрал силу. Она рассказывала о ярле Хроальде, её отце, о его гордости и чести. О своей матери, валькирии, которая тогда была просто матерью, страшащейся отпустить единственную дочь. Об Алане, молодой травнице и подруге. О ярле Эйрике и его сватовстве. О своём отказе. О смертельной обиде, превратившейся в планы полного уничтожения. О подслушанном приказе. О своей решимости идти к конунгу одной, потому что это была её вина. Её обязанность.

Я слушал. Не двигаясь, не прерывая. Лицо оставалось каменным, но внутри всё переворачивалось. Видел не просто историю. Видел её. Девушку, которая не пряталась в безопасности дома, не отдала свою судьбу в руки других, а взяла на себя крест, который мог её сломать. Отвагу, смешную почти, если учитывать её возраст и положение, но такую чистую и жёсткую, что в моём мире, полном расчётов и силы, она казалась редким, почти чудесным металлом.

Когда она закончила, в комнате повисла тишина. Я почувствовал, как напряжение, которое так старательно держал в себе, начало рассыпаться.

— Ульф, — сказал я, и голос был чуть грубее обычного, — ступай. Отдохни.

Мужчина поклонился и вышел.

Хельга взглянула на меня, затем на Гертруду. В её глазах было удовлетворение, но также и проницательность. Она видела что-то в моей застывшей позе, в слишком тщательном контроле над дыханием.

— Я оставлю вас, — сказала она мягко. — Ты нужен ей сейчас больше, чем я.

Я почти не услышал этих слов. Моё внимание было полностью приковано к девушке на кровати. Когда матушка закрыла дверь, я медленно, словно каждое движение требовало невероятного усилия, приблизился.

— Я… сам подежурю у твоей постели, — сказал я, и эти слова звучали странно в моих собственных ушах. Конунг, дежурящий у постели девушки? Но это было не дежурство. Это было что-то другое.

Я не сел. Стоял рядом, моя огромная фигура казалась неуместной в этой комнате с женскими запахами и следом печали. Но я стоял.

— Ты сделала правильно, — сказал я наконец, и это была первая искренняя, не связанная со стратегией вещь, которую я сказал ей. — Даже если путь был опасен. Даже если… ты почти погибла.

Остановился, боясь продолжить, боясь, что голос выдаст что-то большее.

Гертруда взглянула на меня. В её уставших глазах появился крошечный проблеск понимания.

— Я знала, что это моя обязанность, — тихо ответила она.

Я смотрел на её руки, тонкие и белые на тёмном одеяле. Вспомнил, как они дрожали, когда я вытащил её из воды. Как она цеплялась за жизнь даже в беспамятстве. И сейчас эти руки были спокойны, но в них была та же сила — сила принятия своей судьбы.

— Я не позволю Эйрику добраться до тебя, — сказал я, и это было обещание, вырвавшееся наружу против всех моих правил о холодном уме. — Я позабочусь о тебе. Это теперь моя обязанность.

В комнате стало ещё тише. За окном выл ветер, но здесь, рядом с её кроватью, стоял конунг Хеймдалля, Харальд, сын Хельги, и внутри меня кипела буря, которую я решительно, но уже не полностью, держал под контролем. Буря из стыда, восхищения и той незнакомой силы, что толкала сказать больше, сделать больше, стать кем-то другим рядом с этой девушкой, которая взвалила на себя бремя целого народа и несла его так гордо, так тихо, так разрушительно для себя.

И я стоял. Дежурил. Не как конунг над подданным, а как человек над человеком, который вдруг понял, что некоторые кресты слишком тяжелы для одного. Как человек, который хочет помочь нести этот крест — не из долга, а из чего-то ещё, чего я пока назвать не мог.

Гертруда

Сон навалился на меня мягким, непрошенным гостем. Мои глаза, измученные слезами, слипались сами собой, но в последний момент, перед тем как сознание погрузилось в темноту, я увидела его.

Харальда.

Он стоял рядом, огромный и неподвижный, словно скала, которую я впервые видела без налета грозного величия, а просто… как человека. Как стража.

Я уснула с этой картиной в сердце: не с пустым страхом, а со странным чувством тяжелой, но надежной безопасности.

Когда открыла глаза, в комнате было почти темно. Огонь в очаге догорал, оставляя лишь багровое пятно горящих углей и длинные тени на стенах. Я лежала неподвижно, слушая тихий треск пламени и тяжелое размеренное дыхание.

Харальд сидел у очага.

Не стоял, как прежде. Сидел на деревянной скамье, подставив к огню ноги. Его профиль был обращен к теплу, а взгляд, казалось, ушел глубоко внутрь себя, в невидимые для меня земли мыслей и сомнений. Свет от углей лежал на его лице грубыми меняющимися штрихами, делая его еще более задумчивым и отстраненным.

Я наблюдала за ним несколько мгновений, не решаясь нарушить эту тишину. Но вопрос уже прорезал мое спокойствие.

— Конунг? — мой голос был тихим, хриплым от сна. Он вздрогнул, словно очнулся от глубокого погружения, и медленно повернул голову к кровати. Его глаза встретились с моими, и в них я увидела не привычную мгновенную сосредоточенность, а остатки той задумчивости, словно он возвращался из долгого пути.

— Я задумался, — сказал он просто, голос его был низким и немного грубым от долгого молчания или от тех мыслей, что его занимали.

— Почему вы здесь? Сидите с… с… со мной, — я не смогла подобрать слово. Он смотрел на меня, и мне казалось, что он не просто видел меня, а видел тот путь, который привел меня к его крепости, к этой комнате, к этой кровати.

— Я сижу с тобой, — он произнес это медленно, подбирая слова, будто каждое было тяжелым камнем, который нужно было проверить перед тем, как положить, — потому что виноват.

Это было так неожиданно, так далеко от всего, что я могла предположить, что я просто лежала, не двигаясь, пытаясь понять.

— Виноват? — выдохнула я. — Вы спасли меня. Вытащили из воды, дали убежище, защиту…

Он покачал головой, не резко, но с той непреклонностью, которая была в его природе.

— Не в том дело. Я виноват в том, что… позволил этому произойти. В том, что ярл Эйрик достиг такого могущества и такой безнаказанности, что решил уничтожить целое поселение из-за оскорбленной гордости. Что его люди могли так близко подойти к моим землям, к вашим землям… Я конунг. Моя обязанность — следить за балансом, предотвращать такие войны. Я… не справился.

Он словно бы обращался не ко мне, а к самому себе. В этих словах было не самоуничижение, а тяжелое, взрослое признание ответственности. Ответственности за меня.

— Вы не могли знать, — сказала я тихо, чувствуя, как нужно защитить его от этого самоосуждения, даже если оно казалось мне странным. — Они действовали тайно. Алана подслушала случайно…

— Знание или незнание не меняет ответственност, — он прервал меня, но не резко. Его голос был скорее уставшим. — Конунг должен знать. Или должен создать порядок, где такие тайные планы невозможны. Я… не сделал этого.

Он пересел в кресло и откинулся назад. Он смотрел на огонь, а не на меня.

— И когда я вытащил тебя из озера, — продолжал он, — я видел лишь проблему. Я и подумать не мог, что девушка будет настолько отважна, что отправится спасать свою деревню, да еще в канун зимы. А сейчас я не могу даже поехать в твои земли, чтобы все разузнать более подробно, допросить пленников, расспросить твоего отца.

В его голосе прозвучала та самая буря, которую он описывал внутри себя — стыд. Стыд за свою холодность.

— Вы дали мне безопасность, — сказала я, и слова казались слишком маленькими для того, что я чувствовала. — Вы дали мне время вспомнить. Вы сейчас… здесь.

— Это ничего не искупает, — он ответил просто, и в его прямолинейности была сила, которая могла ранить, но сейчас ранила лишь его самого. — Я здесь, потому что должен быть. Не только как конунг, а как… человек, который понимает теперь, какую цену ты заплатили за мою недальновидность.

Тишина снова заполнила комнату. Мы сидели в ней, два человека, сдерживая эмоции, которые были слишком большими, слишком сложными для слов.

— Вы не должны винить себя, — сказала я наконец. — Вы делаете, что можете сейчас.

Он взглянул на меня, и в его глаза вернулась часть той пронзительной внимательности, но она была смешана с грустью.

— «Что могу» — это слишком мало. Для тебя. Для твоих людей. Для той девушки, которая стояла в зале своего отца и решила идти на смерть, потому что считала это своим долгом. Потому что отправиться сюда одной — это верная смерть.

Он встал, не резко, как будто вес его мыслей был тяжелее веса его тела.

— Я буду делать больше, — сказал он, и это было уже не признание вины, а обещание. Обещание конунга, принявшего на себя новый долг. — Но сейчас… тебе нужно спать. Выплакать все, что осталось. И восстановиться. Потому что, когда начнется суд над Эйриком… тебе нужно быть сильной.

Я не ответила. Просто смотрела на него, на этого человека, который был одновременно конунгом, стражем и теперь странным образом моим союзником.

— Я буду сильной, — сказала я тихо.

Харальд стоял еще мгновение, неотрывно глядя на меня.

— Тогда спи. Я буду здесь, — затем он медленно, почти незаметно кивнул.

И он вернулся к скамье у очага. Я закрыла глаза. Тень от его фигуры, сидящей у огня, была последним, что я видела перед тем, как сон снова забрал меня в свои объятия.