Дорога домой тянется весь долгий световой день. Солнце медленно катится по небу, лучи пробиваются сквозь ветви сосен, и время теперь течет по-другому: не вязкой, пугающей медлительностью плена, а мерным, усталым ритмом возвращения.

Ульф не отходит от меня. Его забота молчалива и не обременительна. Он помогает мне сесть на крепкого спокойного коня, поправляет стремя, проверяя, удобно ли мне. Когда мы трогаемся, он едет рядом, словно закрывая меня от вида связанных пленников на телеге. Его присутствие меня успокаивает. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Он ничего не спрашивает, не говорит, и это тоже меня устраивает.

Он предлагает воду из своей металлической фляги, делится вяленым мясом и лепешкой. Делает это просто, без суеты. Такая манера и забота создают приятное ощущение спокойствия и защиты. И мне это… нравилось. Не так, как бывает приятно от ухаживания. Это скорее тихая, глубокая благодарность за эту молчаливую опеку.

Перед тем как двинуться, Ульф ненадолго удаляется. Я вижу, как он отводит Рагнара и Бьёрна в сторону, за плотное кольцо своих воинов. До меня доносятся лишь обрывистые жесткие фразы его низкого голоса, потом приглушенный стон, звук удара. Я отворачиваюсь, глядя на сосны. Я знаю, что происходит. Это допрос, получение информации, которую он потом доложит Харальду. Я понимаю, что это необходимость, но все равно руки немного дрожат — то ли от страха, то ли от адреналина.

Пленников, бледных, со следами «беседы», крепко связывают и грузят на телегу. Бьёрн лежит, уткнувшись лицом в доски, Рагнар сидит сгорбившись, его взгляд пуст.

В полдень мы останавливаемся у ручья. Воины разводят почти бездымный костер, кипятят воду. Ульф приносит мне чашку горячего травяного настоя.

— Пей. Согреешься изнутри, — говорит он, и в его глазах мелькает тень чего-то похожего на сочувствие. Я беру чашку дрожащими руками, благодарю кивком. Тепло напитка разливается по телу, ослабляя последние оковы напряжения. Я наблюдаю, как воины действуют слаженно, как ставят дозорных, как за всем наблюдает Ульф — спокойный, уверенный.

Дальнейший путь сливается в однообразную утомительность. Я начинаю клевать носом в седле, покачиваясь в такт шагам коня. И каждый раз, когда я начинаю съезжать набок, рядом раздается его твердый спокойный голос: «Держись. Еще немного». Или его рука в кожаной перчатке аккуратно поправляет повод, помогая удержаться.

Дорога тянется, и солнце давно скрылось за лесом. Мы въезжаем в ворота поместья уже в глубоких сумерках, при свете факелов, которые мечут на частокол и стены домов тревожные прыгающие тени. Стража, узнав Ульфа, молча распахивает тяжелые створки. Во дворе оживление, но не праздничное, а деловое, сдержанное. Харальда не видно.

Едва Ульф помогает мне, почти падающей от усталости, спешиться, из главного дома появляется невысокая прямая фигура. Хельга. Она подходит быстро, её лицо в мерцающем свете факелов не выражает ни жалости, ни любопытства, лишь суровую практическую решимость. Она не смотрит на Ульфа. Её взгляд на мне — быстрый, оценивающий сверху вниз.

— Идём, девочка, — говорит она просто, и её рука, твёрдая и сухая, берёт меня под локоть, почти сменяя руку Ульфа. Он отступает на шаг, молча кивая в знак передачи.

Хельга ведёт меня через двор в дом, вверх по знакомым ступеням. Она не задаёт вопросов. Не говорит ни слова. Её молчание не холодное, а плотное, как стена, ограждающая от всего лишнего сейчас. От расспросов, от взглядов, от необходимости что-либо объяснять.

В моей комнате уже горит огонь в очаге. Воздух пахнет дымом и воском. Хельга одним жестом указывает мне на стоящую в углу широкую деревянную лохань. Следом за нами двое слуг молча вносят вёдра с парящей водой, выливают их в лохань и снова уходят. Вода плещется, и этот звук кажется невероятно мирным.

— Мойся, — говорит Хельга, и это звучит не как предложение, а как единственно правильный приказ. Она поворачивается и выходит, плотно закрыв за собой дверь.

Я остаюсь одна. Дрожащими руками скидываю грязную, пропахшую лесом и страхом одежду, погружаюсь в горячую воду. Тепло обжигает кожу, смывая не только грязь. Я закрываю глаза, и кажется, что смываются и последние следы той избы, леса, их рук. Я не думаю. Просто чувствую, как усталость растворяется в этой воде, превращаясь в почти невесомую пустоту.

Когда вода начинает остывать, я выхожу, обёртываюсь большим, грубым, но чистым полотнищем. В этот момент без стука снова открывается дверь. Хельга. В её руках аккуратная стопка одежды. Она молча кладёт её на лавку.

— Одевайся. Согреешься, — произносит она.

Я машинально разглядываю вещи. Мягкая льняная туника тонкой выделки, не грубая. Тёплое шерстяное платье тёмно-синего цвета с тонкой красной вышивкой по подолу и манжетам. Пара плотных шерстяных носков. И поверх всего — добротный шерстяной плащ, подбитый мехом. Не стриженым овечьим руном, как раньше, а чем-то более мягким.

Я одеваюсь. Ткань, нежная и тёплая, обнимает тело. И я вдруг отмечаю про себя: эти вещи… Они богаче. Качественнее тех простых, хоть и добротных одежд, что мне давали здесь раньше. Словно бы незаметная грань сместилась. Словно мой статус в этом доме и в глазах этой суровой женщины изменился. Из безымянной гостьи, почти служанки в… Кого? Пока не знаю.

Хельга смотрит, как я застёгиваю пряжку плаща. Кивает одобрительно, сухо.

— Конунг ждет тебя, — она подходит, поправляет складку плаща у моего плеча. Её движение неожиданно заботливое.

Мы выходим из комнаты, и Хельга ведет меня не по моей прежней привычной тропе к кухне или женской половине, а по широкому темному коридору, ведущему к сердцу дома, к большому залу.

Дверь в зал приоткрыта. Оттуда льется неяркий, но горячий свет множества светильников и факелов, укрепленных вдоль стен. Слышен не разговор, а низкий сдержанный гул. Когда мы переступаем порог, атмосфера меняется. Здесь пахнет дымом, воском, деревом, просмоленным за долгие годы.

Большой зал, где я прежде видела лишь шумные пиршества, полные смеха, песен и стука рогов, неузнаваем. Столы отодвинуты к стенам. Посередине на почетном месте стоит высокое кресло конунга. Оно пока пусто. Перед ним, в центре зала, на голых половицах стоит Ульф, докладывающий что-то полушепотом другому воину. По обеим сторонам зала в тени стоят воины Харальда. Не много, человек двадцать, но их достаточно, чтобы заполнить пространство молчаливой грозной силой. Они не смотрят на меня. Их взгляды устремлены вперед, лица непроницаемы. Это не гости. Это стражники на суде.

И в самом углу, у дальней стены, под присмотром двух стражников с обнаженными секирами, стоят они. Рагнар и Бьёрн. Их руки связаны за спиной. Они выглядят еще более жалко и потерянно, чем в лесу. Бьёрн весь сгорбился, будто стараясь стать меньше, а Рагнар смотрит прямо перед собой, но взгляд его стеклянный, устремленный в никуда. При виде них у меня в животе все сжимается, но страха уже нет. Есть лишь ледяное отстраненное наблюдение.

Хельга не ведет меня к центру. Она мягко, но неуклонно направляет меня к краю зала, к одной из деревянных скамей, придвинутых к стене.

— Садись здесь, — говорит она тихо, почти беззвучно. — Смотри и молчи. Пока не спросят.

Её рука на мгновение ложится мне на плечо. Твердое быстрое прикосновение — жест поддержки. Затем она отступает и занимает место у колонны неподалеку, сливаясь с тенями, но её присутствие ощущается, оно бдительное, неумолимое.

Я сажусь, пальцы машинально сжимают теплую ткань нового плаща. Я чувствую, как на мне останавливаются десятки взглядов — мимолетных, оценивающих, быстро отводящихся. Я часть этой картины, свидетель, а может, и нечто большее. И эти богатые одежды вдруг кажутся не просто тканью, а своего рода доспехами, знаком отличия, отделяющим меня от тех двух связанных фигур у стены.

В воздухе повисает ожидание. Оно густое, как смола. Треск огня в очаге кажется оглушительно громким. Я смотрю на пустой трон конунга и понимаю, что всё: и эта тишина, и эти воины, и даже моё место на этой скамье, — лишь прелюдия. Настоящее действие начнется, когда он войдет в эту дверь.

Тяжелая дверь в дальнем конце зала распахнулась, и ожидание, висевшее в воздухе смолой, лопнуло. Не с грохотом, а с мерным властным звуком шагов.

Первым вошел Харальд.

Он не просто вошел, он заполнил собой пространство. Без доспехов, в простой темной рубахе и штанах, но в его осанке, в жесткой линии челюсти, в холодном взгляде, скользнувшем по залу, была та же неоспоримая власть, что и в день нашей первой встречи. За ним, чуть поодаль, следовали несколько ярлов — его приближенные, лица которых я отчасти помнила с пиров. Седовласый хитрый Ивар, могучий Кетиль с медвежьей гривой волос, молодой и горячий Хакон. Их взгляды были сосредоточены, позы настороженные.

Тишина стала абсолютной. Даже треск поленьев в центральном очаге будто притих. Харальд прошел к своему креслу, но не сел. Он облокотился о его высокую спинку, положив руку на резное изображение волка, и окинул взглядом всех присутствующих. Его глаза на мгновение задержались на мне, сидящей у стены. В них не было ни вопроса, ни беспокойства, лишь быстрая жесткая проверка: на месте, жива, в сознании. Затем его взгляд, холодный как сталь, переместился на Рагнара и Бьёрна в углу, и на их лицах проступил животный ужас.

— Ульф, — голос Харальда, низкий и ровный, разрезал тишину, как топор. — Доложи всем, что нашел.

Ульф, стоявший до этого неподвижно как изваяние, сделал шаг вперед. Его доклад был краток, лишен всяких украшений, как удар ножом.

— Мы нашли следы на северной границе урочища. Две лошади, привязанные в полумиле от старой лесной избушки. В самой избушке — она, — он кивком головы указал в мою сторону не глядя. — Связана. Рядом эти двое, — теперь его палец, прямой и обвиняющий, был направлен на пленников. — При попытке задержания оказали сопротивление. Обезоружены и доставлены.

В зале пронесся сдержанный ропот. Взгляды ярлов и воинов, колючие и любопытные, снова впились в меня. Я сидела прямо, чувствуя, как плащ, теплый и уютный секунду назад, стал вдруг невыносимо тяжелым.

— И кто они? — спросил ярл Кетиль, скрестив массивные руки на груди. — Разбойники с большой дороги? Или чьи-то заблудшие псы?

— Это вопрос и есть суть всего, — произнес Харальд, и в его голосе впервые прозвучала опасная, сдерживаемая ярость. Он оттолкнулся от кресла и сделал несколько шагов к центру зала, чтобы его видели все. — Из моего дома, из-под защиты моего дома и моего слова была похищена девушка. Та самая, что сидит там.

Он снова указал на меня. Теперь в его жесте была не просто констатация, а публичное предъявление. Обвинения.

— Многие из вас видели ее. Она потеряла память. Не помнила ни имени, ни рода. Я дал ей кров, ибо спас из ледяной воды. Я оставил ее под своей защитой, — он сделал паузу, давая словам осесть, стать весомее. — Но память — штука коварная. Ее опознал Торвальд, воин ярла Хроальда, пришедший с Севера. Он знал ее по своим землям. Ее имя Гертруда.

Имя прозвучало в тишине непозволительно громко. Оно было чужим мне и не несло никакого воспоминания, кроме тех тяжелых снов. Оно не отозвалось во мне ничем, кроме странной пустоты.

— Дочь ярла Хроальда, — продолжал Харальд, и его взгляд скользнул по всем присутствующим. — И вот, едва ее лик был узнан, как она была выкрадена из-под самого моего носа. Для чего? Чтобы замести следы? Чтобы скрыть то, отчего она бежала, или то, что с ней стало здесь?

Ропот в зале нарастал, превращаясь в гул. Взгляды стали перебегать от меня к связанным пленникам, от пленников — к ярлам.

— И в чьих интересах действовали эти твари? — Харальд повернулся к Рагнару и Бьёрну. Его голос гремел теперь, заполняя каждый угол зала. — Кто послал вас? Чей хлеб вы ели, выполняя этот приказ? Говорите! Или ваши языки вырвут живьем.

Но ответили не пленники. Все уже поняли, о чем говорит конунг. Большинство узнали пленников, а те, кто не узнал, спросил у тех, кто был в курсе. И теперь по залу пробежала волна шепотков. С места резко поднялся один из ярлов помоложе, Ингвар, с лицом, покрасневшим от негодования.

— Конунг! Ты говоришь о похищении, о тайном сговоре! Но к чему такие сложности? Если бы ярлу Эйрику приглянулась какая-то девка, будь она хоть дочь ярла, он бы пришел и попросил! Или взял бы силой, открыто, как воин! Он мужчина дела, а не ночной паук, плетущий сети! Зачем ему это?

Его слова попали в толпу, как искра в сухой торф. Сразу несколько голосов подхватили, заглушая друг друга:

— Ингвар прав! Эйрик — волк, а не шакал!

— Он добывает всё в честном бою! Его слава чиста!

— А может, это все вранье? Где воин, который опознал девку?

Но и другие вскакивали со своих мест, их лица искажала ярость:

— Чиста?! Да он способен на что угодно ради власти!

— Он давно смотрит на твои земли, Харальд! Это первый камень!

— Только трус и подонок бьет из-за угла, крадет беззащитных! Это его почерк!

Зал раскалывался на два лагеря прямо на моих глазах. Одни — те, кто верил в грубую, но честную силу Эйрика. Другие — те, кто видел в нем хитрого и беспринципного соперника. Обвинения и контраргументы летали по воздуху, смешиваясь с гневом и личными обидами. Это уже не было собранием — это был котел, готовый вот-вот взорваться.

И тогда Харальд двинулся.

Он не закричал. Он просто выпрямился во весь свой исполинский рост, и его тень, брошенная огнем очага, накрыла ползала. Он не сводил ледяного взгляда с тех, кто кричал громче всех. И тишина упала мгновенно, тяжелая и давящая, будто он вобрал в себя весь шум.

— Довольно! — его слово рухнуло, как камень. — Вы ломаете копья о щиты призраков. Эйрика здесь нет. Он в своих покоях, под охраной моих людей, чтобы мы сперва разобрались с ними.

Он медленно, с убийственной грацией повернулся к Рагнару и Бьёрну. Все взгляды как по команде последовали за ним.

— Вы спрашиваете — зачем? Что он получит? — Харальд говорил теперь тихо, но эта тишина была страшнее крика. — Ответ вот он. Перед вами. Два языка, которые могут рассказать, чей приказ они выполняли. И мы сейчас это выясним. Здесь. При всех, — он кивнул стражникам у стены. — Приготовьте железо. Разожгите очаг поярче.

Холодный ужас, уже не отстраненный, а живой и липкий, поднялся у меня в горле. Я инстинктивно вцепилась в край скамьи. Хельга, стоявшая в тени у колонны, не пошевелилась, но ее взгляд, пойманный мной краем глаза, был тверд, как гранит. Это был закон. Правда, выжженная болью.

Харальд сделал шаг к дрожащим как осиновые листья пленникам. Его голос стал звенящим и четким, обращенным теперь только к ним:

— Вы слышали шум Совета. Одни готовы рвать за вашего господина глотки, другие — растерзать его. Но ни те, ни другие не протянут вам руку сейчас. Ваша судьба в ваших ртах. Говорите. Кто послал вас за девушкой? Кому вы должны были ее доставить?

Он наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от бледного, залитого потом лица Рагнара.

— Или, — прошептал Харальд так, что слышно было даже мне на скамье, — вы предпочитаете, чтобы ваша правда вышла из вас вместе с кишками под дружные крики этого зала? Выбор за вами. Говорите. Сейчас.

Слово «железо» повисло в воздухе не звуком, а запахом. Острым металлическим запахом паники, который ударил в ноздри. Мой желудок сжался в холодный болезненный комок. Все эти дни я наблюдала за их миром со стороны, как ученый за муравейником: жестоким, но подчиняющимся своим диким законам. Теперь эти законы оборачивались ко мне лезвием, раскаленным докрасна.

Я не хотела этого видеть. Я не могла этого допустить. Мысль о том, что чью-то плоть будут жечь и рвать из-за меня, из-за этого тела, в которое я попала по космической ошибке, вызывала физическую тошноту. Я вцепилась в грубое дерево скамьи так, что под ногтями заныла боль. Не смотри. Закрой глаза. Заткни уши. Но я не могла. Я была частью этого спектакля, его главной причиной и жертвой одновременно.

И вот Харальд наклонился к Рагнару. Не кричал. Не бил. Просто прошептал что-то. И этого оказалось достаточно.

Влажный сдавленный всхлип вырвался из груди Бьёрна. Он рухнул на колени, цепляясь взглядом за сапоги конунга.

— Пощади! Ради всех богов, пощади! Мы скажем! Мы всё скажем!

Рагнар, серый от ужаса, кивнул, зажмурившись, словно пытаясь стереть происходящее.

И они заговорили. Сбивчиво, перебивая друг друга, роняя слова, мокрые от страха.

Бьёрн, уже полностью раздавленный, рухнул на колени, его голос превратился в слезливый визг:

— Он приказал! Эйрик! Он подозвал нас после пира… после того пира, где он так сверлил её взглядом!

Рагнар, пытаясь сохранить хоть тень мужества, но, дрожа как в лихорадке, грубо добавил:

— Сказал… сказал запомнить её. Приказал: когда даст сигнал, нужно взять. Спрятать сначала здесь, а потом… потом вывезти из дома конунга. Тихо. Как тень.

Бьёрн, захлебываясь, продолжил:

— Он говорил… говорил, что уже просил у конунга! По-хорошему просил отдать девку! А конунг отказал! «Второй раз мне отказали» — кричал он тогда. «Раз так, значит, я возьму силой то, что считаю своим!» Вот что он сказал!

В зале пронесся гневный ропот. Харальд стоял неподвижно, но его глаза стали холодными, как лед в глубине озера. Рагнар, видя, что их история вызывает отклик, продолжил быстрее, пытаясь выговорить всё:

— Мы подстерегли её в коридоре у кладовых… Она выходила от Торвальда. Её отправили в свою комнату на женской половине… Мы схватили…

Бьёрн перебил, заглядывая в глаза Харальду, ища в них пощады:

— Схватили, ударили, чтобы меньше сопротивлялась… Связали, заткнули рот…

— Вынесли из дома ночью, — продолжил Рагнар, его слова уже сливались в одно отчаянное повествование.

— Погрузили в телегу под сеном и увезли. А он… Эйрик… остался. Специально остался! Чтобы все видели его здесь! Чтобы никто… никто не мог заподозрить!

Они замолчали, выдохлись, их признание повисло в воздухе — тяжелое, гнусное и теперь принадлежащее всем.

— Какие указания у вас были на деву? — отрывисто спросил конунг, видя, что пленники замолчали и шарили испуганными взглядами по залу в попытке найти кого-то, кто заступился бы за них.

— Мы ждали, что Эйрик придет, а если не сможет сам, если не получится, то должны были дождаться сигнала и отправиться к кораблям, — затараторил Рагнар.

— Да, да…. Сигнал. Красный дым, — объяснил Бьёрн, какого именно сигнала они ждали.

— Но пришел Ульф, и мы испугались. Но девку не тронули, не навредили. Цела она. Целехонькая, — добавил Рагнар, словно бы это меняло всю картину.

Они умолкли, исчерпав запас слов и мужества. Их исповедь повисла в тягостной тишине. И тогда эту тишину разорвали.

— Вранье! — крикнул кто-то из сторонников Эйрика.

— Мало ли что болтают псы, которых взяли на месте преступления! Сделают что угодно, чтобы спасти шкуру!

— Да! Пусть Эйрик сам скажет! Выведите его!

— А может, это они сами что задумали?

Шум нарастал, снова грозя перерасти в хаос. И тогда поверх этого гама прозвучал новый голос, резкий и полный праведного гнева. Я не разглядела, кто кричал, но слова врезались в память:

— Хватит слушать этих тварей! Пусть сама скажет! Пусть Гертруда, дочь Хроальда, взглянет им и нам в глаза и скажет: правду они глаголят или нет!

В зале на секунду притихли, обдумывая это. И десятки глаз повернулись ко мне. Давление этих взглядов было почти физическим. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а сердце начинает колотиться где-то в горле.

И тогда на меня посмотрел Харальд. Не оглянулся. Не скользнул взглядом. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, синие и бездонные, как небо перед бурей, нашли меня в полутьме у стены. В них не было вопроса. Не было просьбы. Был приказ. Тяжелый, неоспоримый, выкованный из стали и ожидания всего этого зала.

Мои ноги подкосились, когда я попыталась встать. Я оперлась о стену, чувствуя, как дрожь проходит от коленей к кончикам пальцев. Плащ вдруг стал невыносимо тяжелым. Я сделала шаг вперед, отрываясь от спасительной опоры стены, и вышла в круг света от центрального очага.

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание затаили. Я стояла перед ними всеми. Перед Харальдом, чей взгляд жёг мне кожу. Перед связанными наемниками, которые смотрели на меня с немой мольбой. Перед морем незнакомых суровых лиц, ждущих моих слов.

Я открыла рот. Воздух был сухим и колючим.

— Я… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я сглотнула. Все, что у меня было, — это память. Смутная, отрывочная, но ясная в одном. Я посмотрела на их лица — на Рагнара, на Бьёрна. На страх в их глазах, который я видела тогда, в полутьме хижины, когда пришла в себя. — Я видела их. Я помню их лица. Их слова… о том, как все было… они правдивы. Я подтверждаю это.

В зале пронесся сдавленный вздох. Я сказала это. Всего несколько слов, но они изменили всё. Я поставила свою печать под их признанием. Я связала свою судьбу с их приговором.

Я подняла глаза на Харальда. Его лицо оставалось каменным, но я не поймала в его взгляде ничего, он был словно глыба льда. Приговор был вынесен. Я замолчала. Мои силы иссякли. Я стояла, чувствуя, как дрожь сковывает все тело, и ждала.

Харальд, не отрывая от меня взгляда, медленно кивнул. Всего один раз. Затем он обернулся к залу, и его голос, холодный и режущий, как ветер с фьорда, произнес:

— Свидетельство есть. Признание есть, — он повернулся к дверям, где стояла его стража. Вся его поза излучала неумолимую силу. — А теперь… приведите ярла Эйрика. Пусть он сам взглянет в глаза ярлам, которые ему доверяли.

При этих словах что-то во мне оборвалось. Не страх, не ужас. Просто конец. Струна напряжения, державшая меня все это время, лопнула. Гул зала накрыл меня волной, слившись с нарастающим гулом в собственных ушах. Я почувствовала, как свет от очага плывет, а пол уходит из-под ног. Я попыталась сделать шаг назад, но мир накренился.

Я не упала на пол. Чьи-то сильные, уверенные руки резко и крепко подхватили меня. В глазах помутнело, и сквозь эту пелену я увидела Ульфа, что был ближе всего ко мне, когда мне стало плохо.

Сквозь нарастающую пелену и шум в висках я едва уловила голос Харальда, звучавший четко и властно, словно из-под толстого льда:

— Отнеси ее в комнату. Как придет в себя, пришли служанку, у меня остались к ней вопросы.

Больше я ничего не слышала и не видела. Тяжелая мягкая тьма накрыла меня с головой, унося в небытие, где не было ни суда, ни взглядов, ни Эйрика. Мое последнее смутное ощущение — это крепкие руки, поднимающие меня, и шаги, уносящие прочь из зала, полного чужих глаз и грядущей новой бури.