Я вжалась в холодный камень стены, спиной чувствуя каждый неровный выступ. Его ладони по обе стороны от моей головы — клетка, из которой не вырваться. Но в этой клетке не было той удушливой, липкой безысходности, к которой я привыкла.

Запах. Снова этот запах. Горький дым, кожа, горный ветер и что-то еще, древесное, терпкое, отчего в висках начинало стучать быстрее, чем билось сердце…

— Я спросил, — голос Шахбана прозвучал низко, с хрипотцой, от которой по позвоночнику побежали мурашки, — кто разрешил тебе вставать?

— Я… я думала…

— Думала? — перебил он, склонив голову набок. В темных глазах плясали опасные искры. — Твои мысли сейчас должны быть только о том, как заставить свое тело восстанавливаться! А ты играешь!

— Это было нужно… Разият, — выдохнула я, пытаясь найти в себе смелость посмотреть ему в лицо. — Она просила…

При упоминании дочери в его взгляде что-то дрогнуло. Жесткая линия губ чуть смягчилась, но он тут же снова сжал челюсть.

— Она балованный ребенок. Не надо потакать…

— Не надо обижать Разият, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Она замечательная.

Шахбан замер. Секунда, другая. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Словно я сказала что-то, что не укладывалось в его картину мира.

— Я люблю дочь, — произнес он наконец, и в голосе впервые проскользнуло что-то, похожее на растерянность. — Но она… она балованный ребенок. Все равно так…

— Женщина должна быть балованной, — тихо сказала я, удивляясь собственной дерзости. Но глаза все равно опустила… — Может быть, тогда она будет точно знать, что достойна только любви. И на меньшее не согласится…

Повисла тишина. Такая плотная, что я слышала, как гудит кровь в ушах. Шахбан смотрел на меня, и в глубине его зрачков разгорался темный, обжигающий огонь.

— Ты не только играешь на пианино, но и философствуешь, Элиза? Сколько еще у тебя способностей?!

Мое имя в его устах прозвучало как прикосновение. Я судорожно сглотнула...

А потом он выпрямился, отстранился и резко сменил тему, словно боялся задержаться в этой опасной близости:

— Там твой муж с ума сходит… — отвернулся от меня. Кулаки сжал…

Страх вернулся мгновенно. Ледяной иглой под ребра. Я дернулась, и он это почувствовал. Вдруг его рука легла мне на плечо — тяжелая, горячая даже сквозь тонкую ткань платья.

— Выдохни, — приказал он тихо. — Пока мы все с тобой обстоятельно не обсудили, ты под моей защитой. Нам еще предстоит разговор о вас двоих, о твоем поведении… Отдыхай. Вечером зайду...

Он ушел так же стремительно, как появился. Оставив меня стоять у стены, дрожащую, сбившуюся, с гулко колотящимся сердцем, которое отказывалось понимать — страх это или что-то другое.

День тянулся бесконечно. Разият не выходила из комнаты, Лилиана, слава небесам, действительно уехала. Я поднялась к себе, но не могла найти покоя. Мысль о том, что вечером он зайдет, пульсировала где-то в солнечном сплетении, разгоняя по венам странное, тревожное тепло.

Мне нужно было привести себя в порядок. Смыть с себя эту липкую слабость, этот запах больничной тоски.

В ванной я действовала осторожно, стараясь не мочить повязки. Вода была теплой, почти горячей, и когда я наклонилась, чтобы смыть пену с волос, по телу разлилась блаженная истома. Я закрыла глаза, позволяя струям смывать напряжение. Хотелось побыть здесь вечность.

Я выключила воду, замотала голову полотенцем и, накинув второе — короткое, едва прикрывающее бедра — на мокрое тело, выскользнула в спальню.

В комнате пахло вечерней прохладой, за окном догорал закат, окрашивая горы в багряные тона. Я сделала шаг к кровати, рассеянно проводя рукой по мокрым прядям, разметавшимся по плечам.

И в этот момент дверь распахнулась.

На пороге замер Шахбан.

Время остановилось…

Я стояла, обнаженная под тонкой махрой, с каплями воды на коже, с волосами, тяжелыми от влаги. Полотенце, предательски короткое, оставляло открытыми ноги почти до самого верха.

Его взгляд… Он скользнул по мне. Медленно. Сначала по лицу, по мокрым волосам, по ключицам, ниже, туда, где ткань полотенца топорщилась от груди, потом еще ниже, по бедрам, по ногам, останавливаясь на повязках, и снова вверх, встречаясь с моими расширенными от ужаса и чего-то еще глазами..

В его зрачках плескалась та самая темнота, которую я видела в подвале у пианино. Только теперь она была голодной. Первобытной…

Мужской.

Щеки вспыхнули огнем. Я инстинктивно сделала движение, чтобы прикрыться, сжаться, исчезнуть, но ноги словно приросли к полу. Я не могла пошевелиться под этим взглядом.

Он шагнул в комнату. Дверь за ним закрылась с тихим, но неумолимым щелчком…