Мне снится Сабина.
Она стоит на вершине горы, там, где мы любили встречать рассветы. Только горы эти не здешние, не кавказские — мягче, светлее, словно сотканные из утреннего тумана. Ветер играет с ее волосами, и она смеется — тем смехом, каким смеялась в редкие минуты просветления, когда болезнь отступала и она снова становилась той, кого я полюбил.
— Ты пришел, — говорит она, голос ее звучит далеко и близко одновременно.
Я хочу ответить, но не могу. Стою, смотрю, чувствуя, как внутри разливается странное, давно забытое тепло — без боли, без вины, только тихая, светлая грусть.
— Я так долго ждала, когда ты сможешь меня отпустить, — она протягивает руки, и я вижу — они не дрожат. Она спокойна. — Теперь ты свободен, Шахбан.
— Саби... - мой голос срывается.
Она подходит ближе. Совсем близко. Я чувствую запах ее духов, с жасмином, которые она любила. Но он не режет сердце, как раньше. Он просто есть. Как память. Просто еще одно воспоминание…
— Я счастлива, — говорит она, заглядывая мне в глаза. — Понимаешь? Я правда счастлива. Там, где я теперь, нет боли, нет страха, нет этой тьмы, которая застилала мне глаза. Я вижу тебя. Вижу ее. И я рада, что ты нашел свой свет… Даже пускай, что через огонь… Как Прометей…
— Сабина...
— Не бойся быть счастливым, — она улыбается, — Ты заслужил это. Она заслужила. Иди к ней. Люби ее. Живи…
Она тянет ко мне руки, и я протягиваю свои, но в последний момент она отступает, растворяется в утреннем тумане, и я слышу только шепот, легкий, как дуновение ветра…
— Прощай, Шахбан. И спасибо за все.
Я просыпаюсь…
В комнате тихо — только дыхание Элизы и едва слышный шум снегопада за панорамным окном.
Она лежит рядом, свернувшись калачиком, ее голова на моем плече, а рука — на моей груди, там, где бьется сердце. Волосы разметались по подушке — пшеничные, мягкие, пахнущие чем-то цветочным и свежим, как всегда. Я почему-то с первой нашей встречи, когда еще она не была моей, точно знал, как пахнут ее волосы. Ресницы дрожат во сне — наверное, ей тоже что-то снится. Я надеюсь, что хорошее. Я сделаю все, чтобы ее сны были только хорошими…
Она моя.
Эта мысль приходит со всепоглощающейся уверенностью. Элиза — моя. Не потому, что я забрал ее у брата, не потому, что спас из огня, не потому, что наши тела нашли друг друга в темноте. А потому, что мы выбрали друг друга. Свободно. Осознанно. Взросло…
Я глажу ее по волосам, она не просыпается — только прижимается ближе, ища мое тепло. Я накрываю нас одним одеялом, чувствуя, как ее тело расслабленно и доверчиво льнет к моему.
Никогда…
Я никогда ее не отпущу.
Не отпущу это удивительное чувство единения с женщиной…
Она совсем другая, а все равно настолько моя…
Я помню, что говорил ей в горах: «Если ты отдашься мне, я тебя уже не отпущу». Тогда это звучало как угроза. Как обещание силы, которая сильнее ее воли. Сейчас я понимаю — это было обещание любви. Не той, что душит, а той, что дает крылья. Не той, что сжигает заживо, а той, что согревает в любую стужу.
За окном снег.
Пушистые, огромные хлопья падают на Москву, укрывая город белым покрывалом. А в нашей жизни всегда теперь будет гореть очаг. И постель наша тоже всегда будет гореть…
Элиза шевелится во сне, открывает глаза — сонные, чуть мутные. На губах сладкая улыбка... Смотрит на меня, и у мня сердце замирает от осознания, что в ее взгляде нет ни страха, ни сомнения… Только доверие. Только любовь…
— Ты чего не спишь? — шепчет хрипловато.
— Смотрел на тебя, — отвечаю, целуя ее в лоб. Не могу не улыбаться… Тако чувство удивительное… Ночью я умираю от дикой жадной похоти, когда смотрю на нее. Сейчас… Сейчас сердце разрывается от нежности… — Снилось что-то хорошее?
Она жмурится, как котенок на солнце:
— Не помню. Но теперь все хорошее — здесь.
Я прижимаю ее крепче, чувствуя, как ее дыхание сливается с моим, как сердца бьются в унисон, как время останавливается, чтобы сделать этот миг вечным…
Закрываю глаза и снова вижу Сабину — но теперь она не машет мне, а идет вдаль, по той мягкой, светлой горе, и не оборачивается.
Иди, Саби. Будь счастлива там, где ты теперь. А я буду счастлив здесь.
С Ней.