Спустя полтора года.

Дорога в горы была такой же извилистой, как я помнила, но теперь я не вжималась в сиденье с ужасом. Теперь я смотрела на вершины, уходящие в небо, и чувствовала не страх, а странное, щемящее волнение.

Бекханчик спал у меня на руках.

Трехмесячный комочек счастья, завернутый в пушистый голубой конверт. Он сопел своим крохотным носиком, похожим пока на пуговку, иногда чмокал губами во сне. Нежное, еще совсем младенческое личико, но уже с характером… Наш сын… Чувствовала, как сердце разрывается от любви…

— Он будет Бекханом… Всегда так хотел назвать сына… Имя, достойное самых высоких гор, — сказал Шахбан, когда впервые в родзале взял его на руки. Под капельницами и писком аппаратов мы обрели самое завершенное, самое прекрасное счастье пары. Счастье родительства. Была страсть, была дружба, было взаимопонимание и поддержка. Было прекрасное прошлое и воодушевляющее настоящее. А появилось еще и будущее. Шахбан плакал. Открыто, счастливо, не стесняясь. Да, тогда я узнала, что на свете есть слезы, которых мужчины не стесняются, даже горцы. Это слезы жизни. Наступит день, и я узнаю про другие слезы, слезы смерти, которые тоже есть в жизни каждого. Это неизбежно. Это цикл. Но сейчас… Сейчас мы были на пороге нашей весны…

Бекханчик.

Наш сын.

Наша кровь, наша любовь, наше будущее, навсегда сплетенное воедино…

Он улыбчивый. Просыпается и сразу тянет губы в улыбке, даже если просто видит над собой лицо. Добрый — это заметно. Не плачет без причины, не капризничает. Сущий ангел, говорит Шахбан. И я верю. Такой малыш не может вырасти плохим человеком. Он будет порядочным, правильным. Мы сделаем все, чтобы так и было...

Я перевожу взгляд на дорогу. Шахбан ведет машину сосредоточенно, иногда поглядывая на меня и сына в зеркало заднего вида. Серпантин в горах другого не признает… На его лице спокойствие и контроль. Но я знаю мужа слишком хорошо, чтобы не заметить: он тоже волнуется.

— Мы почти приехали, — говорит он негромко.

Я киваю, прижимая Бекханчика ближе на автомате.

Сердце заходится где-то в горле.

Горы. Знакомый аул. Я снова здесь. Но не как пленница. Как хозяйка. Как жена. Как мать… Как женщина, которая добровольно выбрала эту жизнь — со всеми ее сложностями, традициями, суровостью и невероятной, запредельной красотой. И пусть мы живем в Москве и за это время в первый раз в горах. Я знаю, что они навсегда будут вписаны в нашу жизнь. Я не буду лишать сына этой части его идентичности, да и Шахбан душой и сердцем отсюда. Я видела, как глубоко он втянул воздух, стоило нам только выйти из самолета. Мы будем приезжать сюда перезагрузиться от городской суеты. И я уверена, что может в реку второй раз и не войти, в горы можно и нужно возвращаться снова и снова, и как линии на горизонте всякий раз открывают для тебя новые формы и оттенки горных вершин, так и впечатления в твоем сердце будут каждый раз все богаче и ярче.

Разият осталась в Москве — у нее каникулы, но она решила побыть с друзьями. Она очень легко втянулась в столичную жизнь. Она выросла удивительной девочкой — умной, чуткой, с острым чувством справедливости. Шахбан воспитал чудо. Не сломал, не заковал в рамки, а дал крылья — и при этом научил не бояться высоты.

Она очень счастлива за нас и просто без ума от Бека. Думаю, мамой она будет замечательной. Я просто уверена в этом!

Глядя на Рази, я верю, что и с Бекханчиком у нас все получится.

Машина сворачивает на знакомый поворот.

Тот самый.

Где когда-то стоял массивный забор, за которым прятался большой и темный дом Шахбана. Пропитанный памятью и болью.

Я зажмурилась на секунду.

А когда открыла глаза...

Ничего не поняла…

— Где дом? — выдохнула я, оглядываясь по сторонам.

На том месте, где раньше возвышалась суровая каменная громадина с деревянными балками и вековыми чинарами, теперь было пусто. Ни забора. Ни ворот. Ни темных окон, которые смотрели на мир с подозрением…

— Я его сжег, — просто сказал Шахбан, пожимая плечами, будто речь шла о ненужном хламе. — Это надо было сделать давным-давно, Эли.

Я смотрела на него, шокированная.

Сжег.

Тот самый дом. Дом, где он жил с Сабиной. Дом, где он прятал свою боль. Дом, в подвале которого была комната-мавзолей, разбившая мне сердце.

Он сжег его...

Шахбан посмотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь, только теперь — очищающий, а не пожирающий.

— Огонь знает, как уничтожать боль.

Мы проехали дальше, еще выше по серпантину. В этой части селения не было никаких построек. Только дикий лес.

Он вышел из машины, открыл мою дверь, помог выбраться — осторожно, чтобы не разбудить Бекханчика. А потом взял меня за руку и повел вперед.

Мы прошли внутрь чащобы. Свернули за косогор. За поворотом открывалось то, что я никак не ожидала увидеть.

Дом-лебедь.

Белоснежный, легкий, парящий — словно сошедший со страниц сказки. Панорамные окна отражали горные вершины, и казалось, что небо перетекает в стены, а стены — в небо. Крыша плавными линиями уходила вверх, и да, это было похоже на лебединые крылья. Широкие террасы, балконы, увитые молодыми еще, но уже цепкими побегами дикого винограда. Дорожки, выложенные светлым камнем.

— Шахбан... - голос мой сел.

Он стоял рядом, пристально следя за моей реакцией, и улыбался.

— Это твой дом, Эли, — сказал он. — Я вдохновлялся тобой, когда приказывал его строить. Эти линии — как твои руки, когда ты играешь. Этот свет — как твои волосы на солнце. Этот простор — как твоя душа, которая не терпит границ.

Я не дышала.

— Это твоя земля, — продолжил он, беря мою ладонь и прижимая к своей груди. — Твои горы. А вот это- твое сердце... - он накрыл мою руку своей, поверх того места, где билось его сердце. — Оно только твое, Элиза. Безвозвратно. Навсегда.

По моим щекам текли слезы.

Я не вытирала их. Не стеснялась…

— Я люблю тебя….

— Я знаю, — ответил он, целуя меня в лоб, в мокрые ресницы, в губы. — И я тоже. Больше всего на свете.

Мы стояли у подножия гор, на пороге нового дома, и я знала — это только начало. Наша история не закончилась. Она только началась. Без пожаров, без пепла, без боли.

Только любовь.

Только огонь, который согревает, но не жжет.

Только мы.

И целый мир впереди.

Конец.