Машина плавно скользила по заснеженным московским улицам, а я вжималась в кожаное сиденье, чувствуя, как вибрация от колес передается моему позвоночнику, смешиваясь с той, другой вибрацией — той, что жила в горле последние две недели. С той минуты, как на экране телефона зажглось его имя первым сообщением…

Сначала было дежурное поздравление. Вежливое, сухое, почти официальное. «С Новым годом, Элиза. Желаю счастья и успехов». Я ответила коротко, как чужому человеку. «Спасибо. И вас с Рази»…

Поздно ночью от него пришло второе сообщение…

Только два слова.

«Я сгорел»…

Я смотрела на экран, и буквы плыли, расплывались, словно от жара. Пальцы, державшие телефон, горели — так, будто я коснулась раскаленного угля. Я нажала блокировку экрана, отложила аппарат на стол, вышла на кухню, налила воды. Выпила. Не помогло...

Вернулась. Прочитала снова.

«Я сгорел»…

Не «я скучаю». Не «я хочу тебя увидеть». Не «прости». Сгорел.

В этом было так невообразимо больше… И только для нас…

Пока водитель вез меня через весь город в его московскую квартиру, эти слова вибрировали у меня в голове, отдаваясь в каждом позвонке, в каждой клетке тела… Я запрещала себе думать о них. Запрещала себе надеяться. Говорила себе, что это — фигура речи. Что он всегда говорил красиво. Что не нужно придавать значения…

Я не ответила ему…

В идеале нужно было разом все перерубить, потому что я не вывожу…

Но тело не слушалось.

Оно помнило...

Училище закрылось на праздники. Разият должна была заниматься и он предложил провести урок у них дома — инструмент там лучше, да и Рази очень хочет показать ей свою московскую комнату. Я согласилась. Потому что это было разумно. Потому что я профессионал. Потому что...

Потому что я хотела его увидеть… Что уж тут врать самой себе…

Машина остановилась у клубного светлого дома в центре, минуя пост охраны. Статусный дом в статусном окружении. Другого и ожидать не было смысла. Водитель открыл дверь, помог выйти. Красивый подъезд, лифт под стать… Я стояла перед дверью, чувствуя, как дрожат пальцы…

Позвонила.

Открыл он. Сразу…

Без пиджака, в простой белой рубашке с расстегнутым воротом. Волосы чуть влажные — только из душа. И его черные, бездонные, ждущие глаза…

— Проходи, — сказал тихо, отступая в сторону.

Я переступила порог и замерла.

Квартира была... невероятной. Светлой, просторной, с панорамными окнами, из которых открывался вид на Москву-реку и Музейон. Высокие потолки, светлое дерево, контрастом рояль в углу гостиной — черный, лакированный, величественный... Совсем не похоже на его горский дом — темный, тяжелый, пропахший дымом и кожей. Здесь было иначе…

— Красиво, — выдохнула я, не узнавая свой голос.

— Я рад, что тебе нравится.

Шахбан стоял позади. Я почувствовала его присутствие.

Оглянулась…

— А где Разият?

Он сделал паузу. Слишком долгую.

Мой пульс начал биться так, что перед глазами пошли мошки.

— Разият нет, — сказал он. — Я... попросил ее погулять с подругой. Сегодня она не будет заниматься…

Мое сердце пропустило удар… А потом забилось с такой силой, что, казалось, ребра треснут.

— Зачем ты меня позвал? — и снова я отступаю, когда отступать некуда…

— Я хочу поговорить, Эли, — он провел рукой по волосам. — Только поговорить. Без уроков. Без предлогов… Наедине. Нам это нужно обоим…

Он указал на диван.

— Присядешь? Может, чаю? Или... что-то покрепче?

— Нет, спасибо. Ничего не буду… Давай только быстро тогда…

Он кивнул, словно ожидал отказа. Опустился в кресло напротив — не диван, не рядом. Оставил расстояние.

— Я теперь большую часть времени здесь, — сказал он, глядя куда-то в сторону, на огни за окном. — Контролирую процессы из Москвы. Решил сосредоточиться на реализации готовой продукции, расширяю сеть магазинов по России. Горы... - он замолчал, подбирая слова, — горы остались, но я больше не хочу быть в них затворником.

— Это правильно, — сказала я тихо, — и для дочери это и правда верный выбор…

— Рази скучает по тебе, — он перевел взгляд на меня, по сути перебив. — Мы оба скучаем…

Я резко встала.

Он смотрел опасно. Опасно для слабой женщины, которая только зализала свои раны…

Воздуха не хватало. Слишком много его — запаха, присутствия, слов, которые обжигали...

Он встал следом. Быстрее, чем я ожидала.

— Что у тебя с тем мальчиком, Эли? — спросил вдруг, и голос его стал ниже, тверже. — Нравится тебе тот Алексей? Ты ему сильно очень нравишься…

— Прекрати.

— Я видел, как он на тебя смотрит, — Шахбан шагнул ко мне. — И как ты позволяешь ему смотреть…

— Это не твое дело, — мой голос дрогнул. — Ты сам меня отпустил. Сам сказал, что мне нужно уехать. Сам...

— Я был дураком.

Он сократил расстояние за одно мгновение.

Его руки сомкнулись на моей талии, прижимая к себе, и я ударилась грудью о его грудь, чувствуя жар даже сквозь свитер. Он прижимал меня так, словно боялся, что я исчезну. Словно я была миражом, который развеется от малейшего дуновения.

— Я выбрал, Эли, — его губы у моего уха, и голос вибрирует, передаваясь мне в позвоночник, в затылок, в каждую клеточку. — Я сгорел, Эли… И воскрес из пепла…

Я не дышала.

— Я думал, что моя любовь — это тюрьма, — продолжил он, и в голосе его было столько боли, что у меня защипало в глазах. — Думал, что если привяжу тебя к себе — ты засохнешь, как тот эдельвейс, который не прижился в саду. Думал, что лучшее, что я могу сделать — это отпустить. Дать тебе улететь. Потому что настоящая любовь — это не клетка… Потому что одну женщины я так уже погубил…

Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза.

— А потом я сгорел, Эли. — Его пальцы скользнули по моим щекам, собирая непрошеные слезы. — Не в огне. Самовоспламенился и прогорел, чтобы воскреснуть. Любовь — это не тюрьма и не свобода. Любовь — это выбор. Я могу выбрать быть с тобой и не запирать тебя в горах. Могу дать тебе дышать и при этом дышать тобой. Могу любить тебя так, чтобы ты не горела, а светилась…

— Шахбан...

— Прошлое — это пепел, — сказал он, проводя большим пальцем по моей нижней губе. — Я похоронил его. В той комнате, которую замуровали навсегда. В горах, которые больше не держат меня. В своих страхах, которые я оставил там, с ней. Я здесь, Эли. Весь. Только твой. Если ты еще хочешь...

Я не дала ему договорить.

Я бросилась ему на шею, впилась в его губы — жарко, жадно, со всей болью полугодовой разлуки, со всей тоской, которую запрещала себе чувствовать. Он ответил — глубоко, требовательно, как тогда, в охотничьем домике, только сильнее. Отчаяннее. Пальцы его запутались в моих волосах, другой рукой он прижимал меня за талию, не оставляя ни миллиметра между нами…

Он подхватил меня под бедра, и я обвила его ногами, чувствуя, как напряжены его мышцы, как горит его тело через тонкую ткань одежды.

— Эта квартира, — прошептал он, не отрываясь от моих губ, неся меня через комнату, — я купил ее для тебя… Для жизни с тобой, Элиза… Когда выбирал, думал о том, куда я приведу свою хозяйку…

Я выдохнула в его рот. Верила… Как же я ему верила… И впервые не боялась обжечься…

— Рояль, — он опустил меня на крышку инструмента из прохладного лакированного дерева, и я вздрогнула от контраста с его жаром. — чтобы ты играла. Здесь. Всегда… Вся эта квартира — для тебя, Эли. Весь мой мир — для тебя…

Навис надо мной, сбрасывая с моих плеч пальто, стягивая свитер через голову. Я помогала ему — торопливо, неумело, срывая пуговицы на его рубашке, потому что слишком долго ждала. Слишком долго запрещала себе прикасаться…

— Я люблю тебя… Не так, как любил ее. По-другому. Взросло. Осознанно. Я выбираю тебя, Элиза. Каждый день. Каждую минуту. Каждый раз, когда дышу. — впервые мне не было больно слышать про другую женщину. Я верила ему. Она не была между нами, она нас благословляла…

Я плакала. И целовала его. И шептала в ответ то, что всегда было правдой, даже когда я отрицала…

— Я тоже. Я тоже люблю тебя. Сгорела. Воскресла. И снова горю. Только теперь это не больно…

Он вошел в меня медленно, глядя в глаза, и я выгнулась на холодном лакированном дереве, чувствуя, как его жар проникает внутрь, заполняет пустоту, которую я не замечала последние полгода. Клавиши за моей спиной издали хаотичный, безумный звук — диссонанс, который превратился в самую прекрасную музыку, какую я когда-либо слышала.

Ритм. Пламя. Его стоны, смешанные с моими. Его пальцы, сжимающие мои бедра, мои пальцы, вцепившиеся в его плечи, в его волосы, в край рояля, за который можно было держаться, чтобы не упасть в эту бесконечную огненную бездну…

— Я буду гореть с тобой, — прошептал он, набирая темп, и я кричала уже не таясь, не сдерживаясь, потому что в этой квартире, в этом городе, в этой новой жизни не было тех, кто осудил бы. — И никто, слышишь, никто не потушит наш огонь…

Я кончила с его именем на губах. Он — следом, уткнувшись лицом в мои волосы, дрожа всем телом, тяжело дыша, прижимая меня к себе так, словно я была единственным, что у него осталось.

Снег падал за панорамным окном. Огни вечереющей Москвы мерцали вдалеке. А мы лежали на рояле, сплетенные в одно целое…

— Я останусь, — прошептала я.

— Я знаю, — ответил он, целуя мои веки. — Ты всегда была моей. Просто нам обоим нужно было это понять…