Это было несколько дней спустя. Дул леденящий ветер. Бен подпрыгивал в воротах школы, чтобы немножко согреться. «Агаду-дуу-дуу… Тащи ананас и грушу потряси…» Ему нравилось пританцовывать в такт словам песенки. Ему казалось, что он сделан из гибкого, неломающегося пластика.

Школьный двор был полон ребят, но никто не обращал внимания на Бена, и заметил его только Джон Ферроне, когда проходил через ворота с Элейн. Он тоже запел: «То направо, то налево, вверх, вниз и на коленки».

— Элейн умеет это танцевать, — сказал он Бену. — Попроси ее показать тебе.

Жить по соседству с Джоном было все равно что по соседству с репортером из газеты «Новости свидетеля». Джон смотрел на Элейн как на подарок судьбы и просто не мог не трезвонить о ней всем и каждому. Все, что становилось известно ему, тут же сообщалось всему классу.

Она пожала плечами.

— Что я буду ему показывать? Он и без меня умеет.

— Но ты умеешь лучше, — настаивал Джон.

— Покажи, — попросил Бен.

Элейн положила сумку на асфальт и закатала рукава джемпера.

— Вот как надо, — сказала она.

— Агаду-дуу-дуу, — запели они все вместе, а Элейн начала танец. Казалось, что Элейн тоже владеет это ощущение гибкого пластика, и во время танца она выглядела серьезной и внутренне сосредоточенной. Она не хихикала, как могла бы другая девчонка на ее месте, а просто отпускала свое тело на волю, как бы полностью ему доверяя.

— Потрясающе. Давай снова, только медленно, а я буду за тобой повторять.

— Пойду запаркую велосипед, скоро звонок, — сказал Джон.

Бен и Элейн прошли весь танец три-четыре раза, и когда остановились, оба дышали тяжело и радостно смеялись. Появившийся в этот момент Эндрю бросил на них, похоже, ревнивый взгляд. Он не очень-то замечал новую девочку, время от времени он строил ей обезьянью гримасу, просто чтобы она знала свое место. С тех пор как Элейн появилась в школе, он был весь погружен в «Космических демонов», не в силах думать о чем-либо другом. Уже много дней он находился в состоянии возбуждения из-за этой игры. Всякий раз, как он собирался играть, сердце у него колотилось, готовое выскочить. Он играл ночами. Временами он как бы проникал в самое сердце игры, а иногда она вела себя как обычная компьютерная игра, увлекательная и не требующая усилий, но не более того. Было это для него и огорчительно, и соблазнительно. Если бы игра вела себя последовательно, она бы имела над ним куда меньше власти: из-за ее непредсказуемости он и становился таким одержимым. Эндрю был убежден, что и временной фактор, и уровень имели отношение к тому, что новое измерение проявляло себя, но без помощника он никак не мог за всем уследить. Вот почему ему было нужно переговорить с Беном.

— Поди сюда, — сказал он Бену.

Бен послушно поплелся за Эндрю. Элейн пристально поглядела им вслед.

«Еще один угнетатель на марше», — подумала она.

Ей нравилось танцевать «Агаду» с Беном. Она расслабилась и, возможно, первый раз в этой школе почувствовала себя счастливой. И надо же было этому противному задаваке Эндрю Хейфорду прийти и все испортить.

«И почему это Бен позволяет собой так помыкать? — думала она. — А Джон? А я?»

Зазвенел звонок, и она побежала в класс.

«Милая мамочка, тебе просто надоело, что тобой командуют? И поэтому ты исчезла, да?»

— Все видели твои трусики, — сказала Линда, хихикая.

Была перемена. Элейн вовсе не хотела выхваляться в школе. Но, когда сегодня утром она увидала, как неуклюжие третьеклашки пытались при ней пройтись на руках и колесом, она не могла отказать себе в удовольствии сделать это профессионально и легко. Элейн пожала плечами:

— Подумаешь, большое дело.

— И мальчишки видели.

— Ну и что? Я просто забыла подоткнуть юбку. Это ведь, кажется, не преступление.

Линда пригляделась к ее юбке.

— Это моя юбка, — сказала она громко. — Вот тут было пятно, которое я посадила в прошлом году. И это мой джемпер. На тебе надеты мои старые вещи.

— Заткнись, — прошипела Элейн. — Незачем всем об этом докладывать.

Она никак не могла понять Линду: в самом ли деле эта девчонка ее ненавидела или говорила просто так, не думая. Линда донимала ее целыми днями, шепча все время в спину, бросая многозначительные взгляды, хихикая или даже исподтишка лягая под партой. Но ее враждебность никогда не проявлялась открыто. Иногда Элейн думала, что все ей просто кажется. Но это держало ее в напряжении и лишало уверенности.

На самом деле ей ничего не казалось. Недобрая интрига, которую Линда вела против нее, была вполне реальной, и это заражало весь класс неприятным беспокойством и нарушало то равновесие, которое царило до появления Элейн.

У Линды были свои представления о том, какой должна быть девочка, и Элейн не соответствовала ни одному из них. Линда любила красивые, приятные, искусно подобранные друг к другу вещи. Она любила всякие «вещички», которые могла часами переставлять на своей парте. Она была таким человеком, который просто впадает в отчаяние, если у него нет чего-нибудь новенького и хорошенького из нарядов. Она любила кофточки и блузочки с оборочками, ветровки с яркими аппликациями. В негласной иерархии класса, о которой никто никогда не говорил вслух, она считала себя первой девочкой, так же, как она считала Эндрю мальчиком номер один. Однако уверенность Эндрю в себе основывалась на внутренних чертах его характера. А Линда верила в себя не столько благодаря тому, кем она была, сколько полагаясь на то, что она имела. Когда на сцене появилась Элейн, у которой практически ничего не было, но которая могла то, что Линде сто лет не суметь сделать, она сразу же ее невзлюбила, а Элейн платила ей тем же, испытывая при этом некоторое любопытство.

В этот день Бен впервые понял, как Линда относится к Элейн. Раньше он не очень-то обращал внимание на Элейн, только любовался ее акробатическими номерами издали. А теперь он обнаружил, что смотрит на нее, вспоминая, как она танцевала «Агаду». Вскоре ему стало ясно, что Линда провоцирует ее всеми возможными способами.

Оттуда, где он сидел, он хорошо видел парту Линды. Считалось, что Линда перерисовывает персонажей теневого театра в свою тетрадь. Но время от времени она подрисовывала что-то на отдельном листочке бумаги. На первый взгляд рисунок казался тоже теневой куклой. У нее был длиннющий, как у ведьмы, нос и растрепанные волосы. Линда старательно красила эти волосы оранжевым карандашом. Когда она кончила красить, то тщательно вывела под рисунком какую-то подпись. Бен не мог разобрать букв, но когда взглянул снова, то увидел, что Линда подвинула рисунок к Ребекке Джонсон, которая сидела с ней рядом. Он догадался, что рисунок должен был изображать Элейн. Линда и Ребекка тихонечко хихикали. Ребекка привстала, перегнулась и положила рисунок перед Элейн.

Бен не видел лица Элейн, но плечи ее напряглись, она резко выпрямилась. Одним движением скомкала бумажку и сунула ее в карман. Потом показалось, что она сейчас откинется назад так, что сокрушит Линду на ее парте, но стоявший у доски мистер Рассел обернулся. И Элейн взяла себя в руки.

«Она не позволяет себе сорваться, — подумал Бен с восхищением, — она отчаянно борется».

Пока все это происходило по одну сторону от Бена, а мистер Рассел продолжал свой рассказ о культуре Индонезии, по другую сторону нечто происходило и с Эндрю. Обычно мальчики находились в постоянном общении. Целый день обменивались записочками, шепотками, взглядами. Но в тот день у них произошла размолвка на большой перемене. Как только Эндрю заговаривал об игре, а он в последнее время ни о чем другом говорить не мог, Бен тут же вспоминал то ужасающее чувство уничтожения, которое ему пришлось пережить. Эндрю безумно хотелось, чтобы Бен пришел к нему и продолжил с ним игру, но Бен, который обычно делал что скажет Эндрю, категорически отказывался. На большой перемене он подтвердил свой отказ, и теперь Эндрю наказывал его тем, что не замечал его, отводил взгляд, делал вид, что рядом с ним никого нет. Точно невидимый занавес разделил их, и это мучило Бена и даже наполняло чувством вины и раскаяния. Но тут он кое-что вспомнил в связи с «Космическими демонами».

— Ты должен мне два доллара, — напомнил он Эндрю, когда они выходили из класса.

— Да брось ты, — сказал Эндрю. — Это не стоит двух долларов. Они достались тебе слишком легко.

— Но мы же спорили! — возмутился Бен. — Слово надо держать. Ты бы заставил меня платить, если бы выиграл ты.

— Ладно, ладно, — сказал Эндрю. — У меня сейчас нет. Я тебе потом отдам.

Бен рассердился. Он знал, что у Эндрю есть деньги: видел, как тот разменял пятидолларовую купюру за завтраком. Эндрю глядел на Бена с вызовом, на его лице было обычное заносчивое выражение, но раньше Бен старался его не замечать. Ему не хотелось ссориться с Эндрю, ведь он был его лучшим другом. Но зачем врать? И чего уж так вечно задаваться? Бен повернулся и пошел прочь, не говоря ни слова.

Эндрю нахмурился и прикусил тубу, глядя, как Бен удаляется. Он чуть было не крикнул ему вслед: «Вернись! Извини меня», — но Линда Шульц потянула его за рукав, и он промолчал.

— Хочешь жвачку? — спросила она, вытаскивая ее из кармана.

— Конечно, — ответил он так, точно делал ей великое одолжение. Линда пошла рядом с ним к воротам.

— Ты знаешь эту новенькую, Элейн Тейлор?

— Ну и что?

— Ее мама удрала и оставила ее с отцом.

Обычно такого рода сплетни нисколько не интересовали Эндрю. Но слова Линды заставили его вспомнить о ссоре между родителями. Ему казалось, что он про это забыл, но оказывается — нет, и он понял, что переживает их размолвку.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Джон Ферроне сказал.

Линда вовсю жевала резинку, глаза ее сияли.

— Ничего удивительного. По-моему, она слегка того, — продолжала она.

«А я — нет, — подумал он. — И со мной этого случиться не может».

— Ты бы поглядел на ее отца. Настоящая горилла.

— Все правильно. Горилла и шимпанзе.

Линда засмеялась.

— Можно я пойду с тобой?

— Не. Мама заедет за мной на машине. Пока.

Линда стояла и смотрела, как он быстро пошел туда, где Марджори ждала его в своем «вольво». Линда была в восторге.

«Это самый прекрасный разговор, который был у меня до сих пор с Эндрю, — думала она. — И он согласился взять у меня жвачку!»

Ледяной ветер вихрем кружил опавшие листья вокруг ребят, которые по двое, по трое уходили из школы, торопясь попасть домой. Только Элейн все еще болталась в школьном дворе. Увидев ее, сидящую на корточках возле конторы, Бен захотел поговорить с ней. Что-то было в ней такое одинокое и печальное, а у Бена был добрый характер, и эта доброта откликалась на ее печаль.

— Ты не идешь домой? — спросил он ее.

Она покачала головой.

— Жду папу. Он делает уборку после уроков. Но он пока даже еще и не приходил.

Ей было тошно от всего, она устала и замерзла.

— Он, может, и забыл поглядеть на часы, — добавила она с грустью. — Мне тут целую вечность придется торчать.

Никто в доме у Бена никогда не забывал поглядеть на часы. Он присел рядом с ней, просто так, за компанию. Через несколько минут Бен спросил:

— Ты правда работала в цирке?

— Нет. Джон все перепутал, — сказала она, скрестив руки на груди, чтобы немного согреться. — Это не был настоящий цирк со зверями. Просто труппа цирковых артистов, которые умели кувыркаться, играть на разных инструментах, жонглировать. Мы провели какое-то время с ними. Папа водил грузовик и помогал ставить шатер. А меня они кое-чему научили. Мы ездили по побережью Нового Южного Уэльса, выступая в курортных местах и в деревнях.

— Ух! Наверно, это интересно!

— Да, было здорово.

Сейчас это казалось ей далеким сном — многие часы в кузове грузовика при переездах, длинные, жаркие, бесконечные дни, оживленные ночи с шумом прибоя и запахом сигарет, и люди, которые беседовали, давали представления, а потом снова погружались в разговоры. Люди, которые обращались с ней, как с равной, принимали ее всерьез, а потом надолго забывали о ней, не думая о том, где она и что делает, как будто она была такой же взрослой, как они, а не десятилетней девочкой.

Она не выразила всего этого словами, но в глазах у нее сверкнул огонек, на Бена повеяло приключениями и свободой, и он поглядел на нее с интересом. Она была совсем не похожа на тех, кого он знал, и ему захотелось получше с ней познакомиться. Ему пришла в голову мысль.

— Ты не покажешь мне что-нибудь из того, что ты умеешь? Мистер Рассел еще не ушел, мы спросим у него, может, можно поупражняться в спортзале.

Элейн поднялась. Она вся дрожала от холода.

— Давай, — сказала она. — Хоть согреемся немного.