На следующий день после того, как отец Эндрю Хейфорда привез ему «Космических демонов» из Японии, Элейн Тейлор упражнялась, делая «колесо» на полу в своей комнате. Ну, не совсем в своей, потому что это был не ее дом, в нем они с отцом жили временно. Даже одежда, которая кучей лежала на полу, была не ее, а подержанной, купленной по случаю или скинутой ей приятелями. Кроме кровати, другой мебели в комнате не было.

«Приобретать что-нибудь новое — против папиных принципов», — думала с горечью Элейн.

Единственная «вещь», которая принадлежала именно ей и которой она могла гордиться, было ее собственное тело. Она села и завела правую ногу за шею. Ух! Что-то сегодня утром ей так тяжело гнуться! Со всеми этими хлопотами по переезду на новое место она лентяйничала пару дней, и вот теперь ее мышцы подчинялись неохотно.

— Элейн! — крикнул отец с другого конца дома. — Выпьешь чайку перед уходом?

Она разогнулась и прокричала в ответ:

— Да! Сейчас приду!

Встав с пола, она натянула джинсы, свитер, надела кроссовки, выпростала волосы из-под повязки, которая не давала им падать на лицо во время гимнастики, и заплела их в косу, спадавшую почти до самого пояса.

— Я решила постричься, — сказала она, входя в кухню.

— Зачем? — спросил отец. — У тебя красивые волосы.

У него были такие же волосы: темно-рыжие, густые, волнистые и тоже длинные — до плеч. И светлая, песочного цвета, борода.

— Они мешают мне заниматься.

Дэвид Тейлор пожал плечами.

— Остриги, если хочешь. Они снова отрастут.

«Характерно для него, — подумала Элейн. — Ему все равно. Что бы я ни делала — ему все безразлично».

Она оглядела отца критическим взглядом, пока тот готовил чай. Пакетики с чаем казались крошечными в его огромных руках. Рыжие волосы начинали расти прямо с тыльной стороны ладони и поднимались вверх по руке, вились возле красно-синей татуировки и прятались под рукавами свитера. Как правило, она принимала его безоговорочно, любила, но время от времени смотрела на него как бы издалека, какими-то чужими глазами, и тогда он ее чем-то раздражал.

«Господи, какой верзила, — подумалось ей. — Неудивительно, что мама рванула от него. Вот бы и мне!»

Отец швырнул чайные пакетики в раковину и поглядел на нее.

— Ты о чем замечталась, Элли?

— Да так! — ответила она. Ей стало совестно.

Они никогда не говорили о матери, которая два года назад скрылась. В жизни Элейн образовалась как бы глубокая вмятина, как волчья яма, которую ей обычно удавалось обходить, но иногда она соскальзывала в нее, снова и снова испытывая тот же первоначальный ужас.

Ей было бы легче, если бы Дэвид поговорил с ней об этом. Но как только она делала попытку, он плотно смыкал губы, а потом злился на нее, находя какую-нибудь придирку. Молчание наполняло ее болью и чувством вины, а его озлобление вызывало страх и обиду. Ей некому было рассказать, что она чувствовала, и потому в уме она сочиняла бессчетные письма к матери. Большинство из них никогда не выливались на бумагу, а те, которые писались, никогда не отсылались. Да она и не знала, куда их посылать, но так все-таки сохранялась иллюзия, что мать по-прежнему досягаема и все еще ее любит.

«Милая мамочка, — сочиняла Элейн про себя. — Вот мне опять приходится поступать в новую школу. Мне бы надо купить одежку поновее. Как ты думаешь, стоит ли мне остричь косу?»

Она села к столу, взяла в руки кружку с чаем, которую ей пододвинул отец, положила три ложки сахару в чай и оглядела недостроенную кухню. На столе — початый батон, баночка с маргарином и джем. И маргарин и джем были припудрены опилками.

— Есть будешь? — спросил отец, намазывая на хлеб джем с опилками.

Элейн покачала головой.

— Как знаешь. А я примусь за работу. Еще уйму предстоит сделать. И не будем же мы тут сидеть вечно.

— Ты меня в школу проводишь? — спросила Элейн торопливо.

Он взглянул на нее с удивлением.

— Ты хочешь, чтобы я пошел?

— Ага, — сказала она. Хотя вовсе не была в этом уверена. Уж очень его внешность была заметной. Люди обычно на него таращились — он был такой огромный, с копной рыжих волос. Но отправляться одной в незнакомую школу тоже было боязно.

Но Дэвид уже решил. Он взял в руки электропилу, которая лежала на недоделанной табуретке.

— Все будет нормально. Я приду тебя встретить, ладно?

— Ладно, — ответила она. — Дашь мне что-нибудь на завтрак?

Он вынул из кармана два доллара и протянул ей.

— Счастливо, детка.

— Ладно, — сказала она еще раз.

Пила завизжала еще до того, как Элейн успела открыть дверь и выйти из дому.

«Милая мамочка, — стала она сочинять снова, захлопнув за собой наружную дверь, — твоя дочка идет в новую школу в старой одежде и без завтрака. Под дождем…» — добавила она, дотрагиваясь до мокрых кустов в запущенном саду. Она прошла через калитку, которая соскочила с петель и была просто прислонена к каменному забору.

Как только Элейн ступила на тротуар, мимо промчался велосипедист, обдав ее грязной водой из лужи. Она увидела парня в черной куртке и черных джинсах и крикнула ему вдогонку:

— Гляди, куда едешь, идиот!

Другой парень вышел из двора соседнего дома, крича:

— Подожди меня, Марс! Мама сказала, чтобы ты меня подождал!

Парень на велосипеде не обратил на него никакого внимания и скрылся за углом. Его брат театрально вздохнул и пробормотал:

— Вот постой, скажу маме.

У него было круглое, оливкового цвета лицо, полноватое и добродушное, карие глаза и темные волосы.

— Эй, — сказал он. — Вы только что переехали?

— Ага.

— Ты будешь ходить в школу Кингсгейт? Хочешь, я покажу тебе дорогу?

— Сама разберусь, — сказала Элейн с некоторой осторожностью. Она столько раз меняла школу, что научилась быть осторожной. Ни к чему было сразу проявлять дружелюбие. Того, кто первым предлагал дружбу, как правило, в школе не любили.

— Как тебя зовут? — спросил мальчишка, нисколько не обидевшись.

Элейн поняла, что от него быстро не отделаешься.

— Элейн Тейлор, — ответила она с некоторым вызовом в голосе, который можно было понять так: «А тебе что за дело?»

— Меня зовут Джон. Джон Ферроне. Мы соседи. А это был мой брат Марио. Ему велят ждать меня, а он никогда не ждет. Я учусь в седьмом. А ты?

— Тоже в седьмом, — сказала она.

На этот раз в ее словах звучало: «Отвяжись».

Джон Ферроне шагал рядом и вел свой велосипед за руль.

— Вы что, в самом деле заплатили сто тысяч за этот дом? Мой отец говорит, что вас надули.

— Ничего мы за него не платили, — сказала Элейн, — это не наш дом. Мы просто поживем в нем немного.

— Я так и думал, что твоему отцу столько не по карману. Я видел, как вы разгружали свои пожитки.

«Любитель совать нос не в свои дела», — подумала Элейн сердито.

— Он, что ли, будет ремонтировать дом?

Джон вроде бы и не задавал вопросы, а констатировал. Если на его вопрос не было ответа, значит, так оно и есть. Затем последовал новый вопрос:

— А что-то мамы твоей не видно? Она умерла?

«Милая мамочка, — подумала Элейн. — Ты умерла? Ты поэтому никогда не отвечаешь на мои письма?»

— Нет, — сказала она вслух, — она в Сиднее.

— Сбежала? — спросил Джон.

Элейн не ответила. Джон несколько минут сочувственно помолчал. Потом начал снова:

— Ты что, из цирка?

Элейн так удивилась, что даже обернулась и посмотрела на него.

— С чего это ты взял?

— Я видел, как ты занимаешься акробатикой. Очень здорово. И папа твой тоже похож на циркача, на тяжеловеса. И волосы у него длинные.

— Мы в самом деле какое-то время ездили с цирком, — сказала она, — в Новом Южном Уэльсе, пару лет назад.

Она тут же пожалела, что сказала об этом. Ее злил этот парень, который уже успел столько про нее выведать.

— Хотел бы я уметь так, как ты, — продолжал он. — А что ты еще умеешь? Можешь фокусы показывать? Обожаю фокусы. А жонглировать?

Элейн сжала губы, чтобы больше ничего не выболтать. На самом деле отец умел жонглировать и знал кучу разных фокусов, любил их показывать людям, но стоило сказать об этом Джону, так он начнет шляться в их дом без конца. Она пошла быстрей.

Джон сел на велосипед и тихонько поехал рядом. Больше он ее ни о чем не спрашивал, а стал рассказывать о себе. Она услышала о его братьях. Один был уже женат и жил с женой и маленькой дочкой в Порт-Аугуста, другой еще жил с родителями, но уже работал, а третий — Марио, ему тринадцать. Джон его, видимо, и боялся и обожал одновременно. Пока они добрались до ворот школы, Элейн узнала, что его мать работает медсестрой в больнице посменно и что его отец — строитель. И еще она поняла, что если не избавится от Джона Ферроне, то попросту сбрендит. Но Джон вовсе не хотел, чтобы от него избавлялись.

— Пошли, — сказал он. — Вон мистер Рассел, наш учитель. Пойдем попросим, чтоб я стал твоим шефом. У нас все новенькие на первую неделю получают шефа.

«Тьфу, — подумала Элейн, — все идет наперекосяк. Что он ко мне клеится? И, между прочим, ни на одной из девчонок нет джинсов!»

Мистер Рассел оказался молодым и приветливым.

— Здравствуй, Элейн, — сказал он, — ты у меня, в седьмом. Я тебя провожу в класс и принесу тебе учебники. Спасибо, Джон, но я думаю, кто-нибудь из девочек возьмет шефство над Элейн. Пойди запаркуй свой велосипед.

«Здорово, — подумала Элейн, — Этот все понимает. Его не проведешь».

Мистер Рассел шел быстро, Элейн поспевала за ним, стараясь на ходу оглядеться. Многие из школьных зданий были новые и современные, между ними располагались лужайки и площадки для отдыха, некоторые из них были оборудованы спортивными снарядами: шестами, кольцами, брусьями. Ее глаза радостно сверкнули. Мистер Рассел спрашивал про ее последнюю школу. Он сказал, что в школе все носят форму. Если у нее с этим возникнут трудности, пусть она обратится в контору, ей помогут.

«Трудности! — подумала она. — Никаких трудностей. Просто — папа. Как мне объяснить в конторе, что он за человек?»

Когда они подошли к классу в конце овальной лужайки, мистер Рассел с силой распахнул дверь, и девочка, которая находилась в классе, подскочила, как перепуганный кролик.

— Линда, — сказал он резко, — что ты тут делаешь?

Она виновато улыбнулась и кинула взгляд на то, что писала за минуту до того.

— Ни-ничего, — ответила она.

— Ты знаешь правила, Линда. До звонка в классе быть не полагается.

— Извините, мистер Рассел, — сказала она.

Она снова улыбнулась, на этот раз не виноватой, а сияющей улыбкой.

Обезоруженный ее улыбкой, мистер Рассел сказал:

— Ну, раз уж ты здесь, то я тебя вот о чем попрошу. Будь шефом Элейн. Сделай так, чтобы она разобралась во всем и почувствовала себя как дома. Парта перед тобой не занята? Та, где сидела Кати Клеменс? Пусть Элейн ее займет. А я пойду принесу ей учебники.

Девочки оглядели друг друга. Они не произвели друг на друга хорошего впечатления. Трудно было оказаться более непохожими. Элейн, тоненькая и бледная, казалась неопрятной, даже слегка диковатой. Нетуго заплетенная рыжая коса уже начала расплетаться. Светлые волосы Линды были модно подстрижены, и что-то неуловимое говорило о том, что ее дома холят и лелеют. Одежда была элегантной и новой, туфельки блестели. Обе девочки были слегка испуганы, они глядели друг на друга напряженно, даже, пожалуй, враждебно.

Линда спокойно уселась за парту и снова принялась что-то писать на листке бумаги, чему-то улыбаясь про себя. Ее парта была уставлена разными принадлежностями: маленький ежик-карандашница, шкатулочка с выдвижными ящичками, в которых лежали ластики. Ее фотографии, вырезанные из коллективных классных, были прикреплены к парте скотчем, и красивым шрифтом выполнена надпись:

«Линда Шульц сидит за этой партой».

Элейн молча изучала все эти предметы. Линда кончила писать, сложила записку вчетверо и положила ее на парту в последнем ряду.

— Только посмей проболтаться, — сказала она Элейн. — Это записка Эндрю Хейфорду. Он мой мальчик.

«И ты держись от него подальше», — звучало в ее тоне.

Элейн почувствовала себя униженной. Поэтому она сказала резко:

— Плевать мне. Меня эти вещи не интересуют.

— Да уж, конечно, вряд ли, — сказала Линда с презрением. — Ну, пошли? Надо показать тебе все до звонка.