На другой день Эндрю и Марио опять играли в «Космических демонов», и на следующий, и еще на третий день тоже. Ночью, после третьего дня, Эндрю снился кошмар. Ему привиделось, что он открывает глаза, а кругом кромешная тьма, как в туннелях. Он хотел включить свет, но руки его не двигались. Тьма была такая непроглядная, что он сам казался частью этой тьмы. Сердце билось в каком-то странном чужом ритме. Пульсирующее «бух-бух-бух» проходило через него, через темноту, которая была как бы его продолжением, через всю комнату, отдаваясь эхом, от которого стыла кровь. Темнота разрасталась, уходила в бесконечность. Весь мир был черным. Ничего в мире не осталось, кроме какого-то глумливого нечто. Его нельзя было видеть или слышать, до него нельзя было дотронуться, но оно было внутри него и вокруг. Теперь он знал, что это нечто овладело им, а его собственная личность съежилась и исчезла.

Потом это нечто заговорило: «Плохо дело». Эндрю узнал его, это был голос программы, но прежний намек на одобрение исчез, теперь он только поддразнивал. «Ты все сделал правильно. В самом деле, ты все сделал правильно. Мне бы надо было сказать тебе это раньше. Но никому еще никогда не удавалось победить моих детей. И теперь ты станешь одним из них».

— Эндрю! Вставай! Ты опаздываешь в школу!

Эндрю проснулся с криком ужаса. Он сел на кровати, глядя на мать пустым, бессмысленным взором. Пульсирующий звук отступил, стал опять просто биением его собственного сердца. Он снова мог двигаться. Но чувство было такое, точно он вовсе не спал. Руки и ноги отяжелели.

Марджори повернулась от окна, где она поднимала шторы, и озабоченно на него поглядела.

— Ты как себя чувствуешь? Не заболел?

Страх сделал его злым. Он сам не заметил, как заорал на нее:

— Мама, перестань обращаться со мной, как с ребенком! Нисколько я не заболел, выйди, я оденусь.

Обычно Эндрю не бывал груб. Он вел себя воспитанно. Сильно побледнев, Марджори сказала:

— Тебе не стоит так со мной разговаривать. Можешь хотя бы остаться вежливым.

— Извини, — пробормотал Эндрю, — я видел плохой сон.

Мать подошла к кровати, села на краешек, обняла его.

— Ну, ничего, — сказала она. — Я знаю, тебе сейчас трудно. Это естественно, что ты чувствуешь раздражение и враждебность ко мне. Ничего. Не беспокойся. Я понимаю.

«О чем таком она говорит? — подумал Эндрю. — Знает ли она про игру? На что намекает?»

— Я тревожусь за тебя, Эндрю. Вчера я беседовала с твоим учителем. Он говорит, что и в школе ты тоже очень изменился. Я бы не хотела, чтобы ты стал грубым и агрессивным. Но я понимаю, отчего это сейчас происходит. Это просто реакция на обстоятельства. Я сказала об этом мистеру Расселу. Он понимает.

«Великолепно, — подумал Эндрю. — Все меня понимают. И ни один не знает, что происходит на самом деле».

Он оттолкнул руку Марджори, отбросил одеяло, вылез из постели.

— Я буду одеваться.

Он стал разглядывать свое лицо в зеркале. Когда он только что встал с постели, ему показалось, что он бледнее обычного, а волосы — гораздо темнее. Должно быть, это была просто какая-то игра света, потому что теперь, разглядывая себя, он отметил, что волосы его светлы, как обычно, и цвет лица нормальный, и глаза голубые, как всегда.

— Этот итальянский мальчик… — начала Марджори осторожно, она не двинулась с места, продолжая сидеть на постели. — Как его зовут?

«О Боже, — подумал Эндрю, — не собирается ли она начать снова?»

Вслух он сказал:

— Не беспокойся ты о нем, я умею с ним управляться.

— Управляться? Странное слово по отношению к другу.

— Да в общем-то он мне не друг.

Эндрю взял свою одежду со стула. Он ждал, чтобы мать ушла, он должен был одеться. Он не хотел одеваться при ней, это означало бы, что он по-прежнему ее маленький сынок, а это ему сейчас было не по душе.

— Меня не радует, что он появляется у нас, — сказала Марджори.

Эндрю осознал: этим она дает понять, что больше не разрешает Марио приходить к ним в дом.

«Но почему она не скажет прямо?» — думал он.

Беспокойное выражение ее лица вызывало в нем необъяснимое раздражение. Ему захотелось причинить ей боль.

— Это уж не твое дело, — отрезал он грубо.

Она не хотела ссоры, поэтому встала и пошла к двери. От двери она взглянула на него с упреком, ее глаза подозрительно блестели.

— Одевайся, а я приготовлю бутерброды для школы, — произнесла она сдавленным голосом и быстро пошла по лестнице вниз.

Когда Эндрю вошел в класс, мистер Рассел уже вел урок. Он нахмурился. Надо бы удалить мальчишку из класса — он опаздывал уже третий раз подряд, но после вчерашнего разговора с миссис Хейфорд учитель решил быть снисходительным. Поэтому он только сказал:

— Быстро садись, Эндрю, и доставай учебники. И, пожалуйста, постарайся завтра прийти вовремя.

«Чудно, — подумал Эндрю, садясь. — Я думал, он скажет что-нибудь очень резкое. А он говорит так, точно жалеет меня».

Но это его вовсе не занимало, он был поглощен фантазиями о «Космических демонах».

Они с Марио становились все более и более искусными в игре, но с каждым днем они не любили друг друга все больше и больше. Внутри игры им приходилось сотрудничать, чтобы побеждать, они должны были защищать, а иногда и спасать друг друга. Но когда Марио взрывал демона, который угрожал Эндрю, он делал это не для того, чтобы его спасти, а чтобы доказать Эндрю, что он, Марио, лучший игрок, чтобы проявить свое превосходство. Эндрю отвечал все более возрастающей ненавистью, и, выручая Марио, он старался ему это показать. Иногда на него нападало искушение отступить на шаг, ничего не делать, пусть Марио застрелят… Он вздрогнул, подумав об этом. Это было так просто, и усилий бы не потребовалось. Игра усложнялась. С каждым разом играть становилось все труднее и труднее. Было только вопросом времени, когда один из них сделает неверное движение или совершит логическую ошибку… И что тогда?

«Я не думаю, чтобы это было опасно, — размышлял он. — Программа обо всем позаботится. Может, она просто выкидывает из игры в конце концов». Но где-то в глубинах его сознания жило ощущение, которое он никак не мог вспомнить, память о словах, которые кто-то сказал или что-то говорило в нем самом, где-то внутри, и там еще была какая-то темнота, от которой он никак не мог отделаться.

— Эндрю Хейфорд, с нами ли ты нынешним утром или ты находишься где-то еще?

Голос мистера Рассела звучал необычно мягко.

Эндрю уже открыл рот, чтобы ответить, но тут он увидел нечто у окна. И вместо того, чтобы ответить так же мягко и учтиво, он вскочил с места и завизжал:

— Пошел вон! Отстань от меня!

Он повернулся, чтобы поглядеть, что там было сзади, глаза его были расширены, лицо напряжено от страха.

В три прыжка учитель оказался рядом, хватая его за плечи.

— Успокойся, Эндрю!

Класс замолк. Все таращились на Эндрю, с интересом ожидая, что же будет дальше. Но Элейн тоже глядела в окно. И она тоже увидела то, что видел Эндрю, — отражение бледного лица с гребешком черных волос. И Бен, глядя в другом направлении, заметил, как мерцающая черная фигура появилась и исчезла сзади.

Бен быстро обернулся и увидел лишь черную полоску, уплывающую из поля зрения. Придумал он это или черные трещины стали отчетливее, чем раньше? Нет, на этот раз сомнения не было — черные линии стали толще. Они уже, строго говоря, не были линиями. Они расплывались черными пятнами, приобретали определенные очертания, были белыми наверху, в том месте, где можно было предположить лицо… Он накрыл ладонью рот, чтобы не закричать.

— Нет никакого резона всем прекращать работу и таращить глаза, — сказал мистер Рассел твердо. — Две страницы вы должны до звонка закончить. Эндрю, выйдем, потолкуем пару минут.

Эндрю вышел вслед за учителем в коридор. Он уже взял себя в руки. Глупо так пугаться! Но ведь отражение в окне было таким реальным, таким ужасным! Хотя, возможно, и не могло причинить ему вреда. Это что-то связанное с игрой. Надо было выяснить, что именно. Он с нетерпением ждал конца школьного дня, чтобы встретиться с Марио и вернуться к игре. Какой нестерпимой скукой была школа по сравнению с этим! Как можно было принимать ее всерьез? Он выслушал, что говорил ему мистер Рассел. Учитель смотрел на него с сочувствием. Эндрю постарался не заметить этого. Он не хотел, чтобы его жалели. Он предпочел бы, чтобы его уважали и им восхищались.

— …Трудное время для тебя, — говорил мистер Рассел. — Если я чем-нибудь могу помочь, ты прямо приди и скажи.

«Чем-нибудь помочь? — думал Эндрю. — Да что же вы можете сделать? И как я могу прийти и сказать? Вы же ничему не поверите! А даже если бы и поверили, вы никогда не рискнете сыграть в «Космических демонов»!»

Но все эти рассуждения приходилось оставить при себе. Он улыбнулся слабой, но обезоруживающей улыбкой.

— Я что-то неважно себя чувствую.

Может, его отпустят на денек.

— Мы с твоей мамой решили, что тебе лучше не выбиваться из привычного режима, — сказал учитель. — Иначе я отпустил бы тебя домой. Садись и попытайся сделать, что можешь. И помни, если тебе надо будет с кем-нибудь поговорить, я всегда здесь.

Эндрю снова почувствовал против него некоторое раздражение. Когда они вернулись в класс, все глядели на Эндрю, и это раздражало его еще больше.

«Чего им надо?» — подумал он злобно.

И когда Бен тихонько прошептал: «С тобой все нормально?» — он состроил презрительную гримасу и ни разу не взглянул на него до конца урока.

Пламя ненависти все разгоралось и разгоралось внутри него. Оно потихоньку пожирало его самого.