Под ногами лежали другие коврики.

Вчера ночью они были из заводской резины, серой, с логотипом в углу. Сейчас — ячеистые, с бортиками по краям, с красной каёмкой. Подстаканник справа тоже изменился. Вместо голого пластика — силиконовая вставка, и в ней стоял термостакан. Матовый, с надписью «Mazda», с крышкой-слайдером.

Левая рука сама потянулась к стакану. Тёплый. Кофе, судя по запаху, сладковатый, с молоком. Женя приготовил кофе в дорогу.

— Жень. Когда ты успел?

— Что именно? — Он смотрел вперёд.

— Коврики. Подстаканники. Стакан.

— А, это. — Как только колеса перешли с камня на асфальт. Мягче стало сразу, подрагивание ушло. — Вчера заехал к Лёхе на авторынок. Он в любое время работает, главное чтобы был клиент. Взял сразу — коврики, вставки, плёнку на экран.

— Ты спал вообще?

— Пару часов. Нормально.

Пару часов. Женя уехал из поместья ночью. Заехал на круглосуточный авторынок. Вернулся к себе, поставил коврики и все обновки, поспал два часа и уже к восьми утра стоял у моих ворот с пакетом бутербродов.

У каждого свои способы справляться с тревогой. Кто-то пьёт. Кто-то названивает. Женя обустраивает салон.

Дорога потянулась между полями. Утренний туман ещё цеплялся за низины, рваными клочьями, и деревья по обочинам стояли мокрые, тёмные, с тяжёлыми кронами. Октябрь давил сыростью. Даже через закрытые окна тянуло прелой землёй, и кожа на руках покрылась мурашками — то ли от холода, то ли от запаха, то ли от недосыпа.

В зеркале заднего вида мелькнул силуэт у обочины — массивный, приземистый. Тимошка. Стоял у поворота к поместью, провожал машину взглядом. Развернулся. Потрусил обратно. Медленно, с достоинством хозяина территории.

— Ром, — Женя заговорил через минуту. — А как там ночью? Ну, Катя, Света. Как они отреагировали друг на друга?

— Катя поискрила. Немного. Потом разобрались, легли спать. Утром собирался со Светой поговорить, но Максим позвонил, назначил встречу. Вечером, когда вернусь, закончу с ней, она с утра подходила, хотела поговорить.

— То есть ты ещё не знаешь, чего она хочет?

— Нет. Знаю, что боится кого-то конкретного, что она из Первого рода. Я думаю Максим может знать о ней кое-что, подруга его невесты всё-таки. Хочу поспрашивать о ней у него. Сначала послушаю его, потом её.

— Первый род это довольно серьезно, а мне показалось, что лицо знакомое, но никак не мог понять откуда я её знаю. Я давно в высших кругах не вращался.

— Катя о ней тоже почти ничего не знает, так что моя гостья — темная лошадка. Поэтому и хочу услышать мнение Максима, хотя бы он должен знать хоть что-то.

Женя кивнул. Принял логику и согласился. Одна из причин, почему я брал его с собой на встречи. Женя умел слушать чужой расклад и работать внутри него.

Мазда шла мягко. Мотор гудел на средних оборотах, и этот гул заполнял салон — плотный, обволакивающий. Кофе из стакана оказался хорошим, с карамельной горчинкой. Глоток, второй. Тепло прошло по горлу, опустилось в грудь.

Поля закончились. Потянулись дома — двухэтажные, кирпичные, с палисадниками за заборами. Подольск подступал постепенно. Сначала деревня, потом пригород, потом светофоры. Магазины поднимали жалюзи. На тротуарах появились пешеходы — женщина с коляской, мужчина с рюкзаком, пожилой в кепке. Город просыпался, и ему не было дела до графских наследников.

Навигатор показывал семь минут.

— Ром, а ты вообще бывал в этом месте? — спросил Женя, перестраиваясь.

— Нет. Слышал название. «У Кариба» — частный клуб-ресторан, вход по приглашениям. Место для людей, у которых пропуск в меню стоит дороже, чем моя квартира.

— Весело. — Женя хмыкнул. — Я тоже слышал. Отец упоминал. Я там сам ни разу не был. Там бывают первые лица округа, какие-то сделки проходят за ужинами, и стены якобы пуленепробиваемые. Не знаю, правда или нет.

— Максим выбрал точку на нейтральной территории. Подольск — зона графа Соколовского, далеко от отцовского влияния. Осторожничает.

Женя свернул с проспекта на двухполоску. Деревья сомкнулись над дорогой, свет стал пятнистым, солнце пробивалось через ветки, ложилось на асфальт рваными пятнами. По обе стороны — жилые дома, аптека на углу, автобусная остановка с треснувшим стеклом и рекламой зубной пасты, выгоревшей до белого.

За поворотом — стекло.

Здание выросло из-за деревьев целиком, сразу. Два этажа. Первый — сплошное стекло, от фундамента до перекрытия, метров пять высотой. Внутри угадывались силуэты. Столы, кресла, фигуры людей. Кто-то двигался, кто-то сидел с чашкой, кто-то стоял у стойки. Но лица разобрать не получалось. Тонировка? Плёнка? Стекло пропускало свет, пропускало движение, а детали глотало. Словно кто-то поставил фильтр на границе между «видеть» и «узнавать». Может, плёнка. Может, что-то дороже плёнки. Второй этаж — зеркальные панели. В них отражались облака, кроны, кусок тротуара. Здание ловило всё вокруг себя и возвращало в искажённом виде. Чище, дороже, холоднее.

Одно это стекло стоило как мой годовой доход. До вычета налогов. До вычета расходов на поместье. Мысль дурацкая, но она зацепилась и не отпускала. Сколько стоит построить ресторан посреди жилого квартала? Сколько стоит содержать его? И кто заплатил?

Женя сбросил скорость. Его щека слегка дёрнулась — мышца под глазом, мелкая, заметная только вблизи. Он тоже похоже считал.

Территория начиналась с ограждения — низкого, каменного, с коваными вставками поверху. Камень тёсаный, с фаской по верхнему краю, уложенный вплотную. Швы плотные, палец не просунешь. Кованые прутья — чёрные, лаконичные, прямые. Ни одного завитка, ни одной декоративной петли. Ограждение обозначало границу, а не защищало и не украшало. Здесь могли позволить себе открытость, настоящая охрана стояла внутри.

Подъездная зона шла от ворот к зданию плавной дугой. Плитка тёмная, уложенная ёлочкой. Ни одного сколотого края, ни одной просевшей плашки. Кто-то менял повреждённые элементы раньше, чем они успевали состариться. По обеим сторонам дорожки — стриженые кусты в каменных бордюрах, одинаковой высоты, одинаковой формы. Можжевельник, судя по текстуре. Между кустами — лампы на коротких столбиках, матовые, круглые, дневной свет не позволял понять, горят они или спят.

Дальше, за кустами, начинался газон. Скошенный так низко, что казался нарисованным. Три берёзы в глубине участка стояли треугольником, стволы белые, ухоженные — кору чистили. Рядом с ними валуны, серые, округлые, уложенные группой. Я присмотрелся. Декоративные камни. Кто-то заплатил за то, чтобы обычные камни лежали в правильном порядке. У меня в поместье такие валуны лежали сами — бесплатно, куда попали при ледниковом периоде. Здесь их привезли, уложили, вероятно, обсудили с ландшафтным дизайнером. Живот чуть свело от раздражения. Не зависть — мне хватало своих камней. Раздражение от аккуратности, от продуманности каждого сантиметра. Мир, в котором ничего не случается само по себе.

Обернулся. Улица за спиной — двухэтажки, аптека, остановка с треснувшим стеклом. Бабушка в тёмном пальто тащила сумку на колёсиках по тротуару. Ей до ресторана не было дела, а ресторану до неё. Стеклянная коробка стояла посреди обычной жизни и делала вид, что этой жизни не существует. Я повернулся обратно. Затылок зачесался — так бывало, когда тело фиксировало несоответствие раньше головы.

Под козырьком над входом — две камеры. Купольные, с логотипами охранной фирмы. Стандартные, на видном месте, чтобы гости знали — пишут. Угол обзора покрывал подъездную зону и часть парковки. Я запомнил модель, расположение, направление объективов. Привычка.

Парковка справа. Покрытие гладкое, свежее. Разметка белая, линии ещё не затёрты. Пустота — утро, закрыто для публики. Три машины, с промежутками между ними в несколько метров. Каждая стояла так, будто выбирала дистанцию от соседа.

Чёрный «Мерседес» S-класса. Номера московские, серия «А». Тонировка по кругу, диски литые, вымытый до блеска. Я видел эту машину раньше. Мерседес Максима. Рядом — серый внедорожник, тоже московские номера, тонировка глухая. Охрана, скорее всего. Третья — белый «Лексус». Мог принадлежать кому угодно.

Женя припарковался в стороне. Заглушил мотор. Мазда среди этих машин выглядела как стажёр на совете директоров.

Женя откинулся на спинку, посмотрел на здание через лобовое. Потом на «Мерседес». Потом на стриженые кусты.

— Тут завтрак стоит как наш месячный оборот.

— Максим платит.

— Тогда ладно.

Открыл дверь. Воздух снаружи оказался теплее, чем в поместье — город прогревался быстрее. Ноги коснулись плитки, и я встал, разгибая спину. Поясница затекла за дорогу, колено левое хрустнуло — привет от вчерашнего парка.

Влага оседала на стекле здания мельчайшими каплями. Солнце преломлялось в них, и панели вспыхивали тысячей крошечных линз. Я прищурился. Вблизи здание теряло монолитность. Проступали стыки, рамы, уплотнители. Панели крепились к алюминиевому каркасу, края закрыты декоративными накладками. Провёл пальцем по ближайшему стыку — холодный металл, гладкий, плотно подогнанный. Ни зазора. Внизу, у фундамента, стекло переходило в тёмный камень — цоколь, облицованный гранитом. Пальцы ощутили разницу температур. Стекло холоднее, камень чуть теплее — прогретый утренним солнцем снизу.

Дорожка от парковки к входу — камень, тёмный, плоский, с грубой фактурой. Шаги по нему звучали глуше, чем по асфальту. Я посчитал. Двадцать шагов до ступеней, ещё три ступени вверх, и площадка перед дверью. Можжевельник по бокам пах горьковатой хвоей, тёрпкой, с земляной нотой. Запах усилился, когда мы поднялись на ступени — кусты росли ближе к стене, и утренняя влага вытягивала из них аромат.

В стекле отражались две фигуры. Я — в куртке, вчерашней, мятой после ночной поездки. Женя — в куртке новой, с шарфом, руки в карманах. Мы с отражениями смотрели друг на друга секунду, прежде чем я перевёл взгляд на дверь.

Двойные двери, стекло с бронзовой фурнитурой, массивные ручки. Над ними козырёк из того же матового стекла, что и нижние панели. Справа от двери — табличка. Бронзовая, с гравировкой. «У Кариба. Частный клуб-ресторан. Вход по приглашениям». Ни часов работы. Ни меню. Ни единой уступки случайному прохожему.

У двери стоял человек.

Костюм чёрный. Первое, что зацепило — посадка ткани на плечах. Слишком хорошо для охранника, слишком точно для случайной покупки. Пошив, подгонка. Кто-то потратил деньги, чтобы этот человек у двери выглядел как продолжение интерьера.

Лицо гладкое, выбритое. Скулы средние. Подбородок мягкий, скруглённый. Глаза светлые, серые, с прищуром — наработанным, отточенным. Рот сложен в улыбку. Губы улыбались. Глаза — нет.

Руки — сложены перед собой, правая на левой, пальцы расслаблены. Поза человека, привыкшего стоять у дверей и решать, кто пройдёт. Вес на обеих ногах, корпус расслаблен. Он не ждал проблем. Он ждал развлечений.

Фейсер.

Профессия, про которую не пишут в трудовой. Формально администратор, хостес, встречающий. На деле — фильтр. Лицо заведения в буквальном смысле. Первое, что видит гость. Последнее, что видит нежелательный посетитель. Работа требует актёрского контроля лица, умения считывать клиента за три секунды и толстой кожи. Хороший фейсер отказывает так, что человек уходит и думает, сам виноват. Плохой провоцирует.

Этот выглядел из тех, кому нравится провоцировать.

— Добрый день, — сказал он. Голос поставленный, с контролируемой мягкостью. — Чем могу помочь?

— Встреча с Максимом Драгомировым. На одиннадцать.

Глаза скользнули по мне. По Жене. По Мазде на парковке. Оценка заняла секунду. Результат его не впечатлил. Куртка вчерашняя, машина бюджетная, лица — не из каталога. Для фейсера мы были шумом, случайными людьми, пришедшими не в ту дверь.

— К сожалению, у нас закрытое заведение. Никаких указаний о встрече мне не поступало. Прошу прощения.

— Проверьте. Мне назначено. Его машина на парковке. Чёрный «Мерседес».

— Молодой человек. — Мягкость из голоса ушла, осталась форма. Улыбка на месте. — Я уже ответил. Указаний не было. Прошу покинуть территорию.

Поднял правую руку. Кольцо главы рода на среднем пальце — белое, с орнаментом. Баронское.

Фейсер посмотрел на кольцо. Потом на меня. Улыбка не шевельнулась.

— И что? — сказал он. — Вы мне угрожаете?

Нет. Показываю, кто перед тобой. Но ты это знал до того, как я поднял руку. Не проверил бронь. Не позвонил внутрь. Не спросил фамилию. Решил не пускать до того, как я открыл рот. Женя справа переступил с ноги на ногу. Кожа ботинка скрипнула о плитку.

Взгляд ушёл правее. Сбоку от двери, на маленькой скобе, у колена — камера. Компактная, чёрная, с красным огоньком записи. Направлена на зону перед входом. Не ресторанная — те висели выше, под козырьком, купольные, с логотипами. Эта — личная. Экшн-камера, закреплённая вручную.

Знакомая схема. Я встречал таких ещё в прошлой жизни. Фейсеры, превращавшие работу в спорт. Создают конфликт, оставаясь формально вежливыми. Посетитель срывается, кричит, размахивает руками. Камера пишет. Запись уходит в сеть или руководству. Доказательство на записи — клиент агрессор, фейсер жертва. Схема работает до тех пор, пока клиент не замечает камеру.

— Я вас понял, — сказал я. Опустил руку.

Рядом Женя дышал короче. Вдох стал быстрее, плечи расправились, подбородок пошёл вверх. Через секунду он назовёт фамилию. Через две — повысит голос. Камера запишет наследника княжеского рода, устраивающего скандал у дверей частного ресторана. Красивая запись. Дорогая.

Коснулся его локтя. Быстро, коротко. Два пальца, едва ощутимо.

— Жень. Камера. Тихо.

Женя замер. Проследил мой взгляд. Нашёл. Огонёк красный, мигающий. Челюсть сжалась, мышца на скуле дёрнулась, но голос остался при нём. Кивнул. Руки скользнули в карманы куртки. Кулаки под тканью.

Фейсер наблюдал. На лице — лёгкое разочарование, спрятанное за профессиональной маской. Сорвавшийся клиент был бы лучше.

Достал телефон. Набрал Максима. Два гудка.

— Рома?

— Мы на месте. Нас не пускают.

— Что? — Пауза. Скрип, шорох ткани, стул отъехал от стола. — Подожди. Секунду.

Убрал телефон в карман. Посмотрел на фейсера.

Тот стоял в прежней позе — руки сложены, улыбка, огонёк камеры. Привычная ситуация, привычный результат. Мы уйдём, он останется.

Двадцать секунд. Над головой зашуршало — ветер качнул козырёк, капли скатились с матового стекла и разбились о плитку у ног. Холодные. Одна попала на запястье.

Тридцать секунд. Женя рядом молчал. Стоял, глядя мимо фейсера, на своё отражение в стекле двери. Скулы сжаты, дыхание ровное. Держался.

Сорок секунд.

Дверь открылась изнутри.

Человек заполнил проём целиком. Плечи шире рамы. Макушка почти у притолоки. Короткая стрижка, седина на висках — раньше её не было. Костюм тёмно-серый, пошитый так, чтобы скрывать объём под тканью. Лицо тяжёлое, квадратная челюсть. Глаза считывали обстановку быстрее, чем ноги переступили порог.

Владимир.

Мышцы живота напряглись сами, рефлекторно. Последний раз я видел этого человека, когда Драгомиров нанимал меня следить за своей невестой, и наша первая встреча оказалось не такой уж доброжелательной. Владимир стоял тогда за плечами Максима. Пустое лицо, руки по швам. Драгомиров считал его простым. Однако, таким он не был. В армии научился не думать вслух, и это все принимали за пустоту. Удобная маска для человека, способного догнать, ударить, вырубить — в том порядке, в каком вбили на службе либо в том, которое потребует ситуация.

Он посмотрел на меня. Склонил голову — коротко, точно. Потом повернулся к фейсеру.

Ничего не сказал. Просто посмотрел. Три секунды. Молча.

Фейсер побледнел. Улыбка сползла с лица, как воск с нагретой поверхности. Руки разомкнулись, повисли по бокам. Он отступил к стене, прижался лопатками к стеклу. Челюсть провисла, нижняя губа задрожала — мелко, заметно.

Ну и что, хлыщ? Куда твоя спесь делась? Минуту назад стоял тут с улыбочкой, снимал на камеру, решал, кого пускать, кого разворачивать. Хозяин двери. Фильтр. Ровно до того момента, пока из этой двери не вышел человек, рядом с которым твоя улыбочка, твой костюм и твоя камера стоят столько же, сколько пыль на его ботинках.

Мышцы лица расслабились. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Не наружу — внутри. Тёплое, тёмное удовлетворение расползлось по грудной клетке, и я позволил ему побыть секунду, прежде чем погасил.

Мысль пришла следом. Владимир. Личная охрана. Человек, не отходящий от Максима дальше двух этажей. Протокол графского рода, обязательный для наследника.

Вчера ночью, в пентхаусе Элизабет. Пустая квартира. Испуганная невеста, её подруга. И ни одного охранника. Ни Владимира. Ни второго. Ни третьего. Никого.

Охрана графского наследника не спит, не отлучается, не теряет объект. Этих людей нанимают, чтобы знать, где находится подопечный в каждую секунду. Если Максим ушёл из пентхауса — они знали. Если не подняли тревогу — получили приказ молчать. От самого Максима? Или от кого-то другого?

Если подумать, то Максим сам отослал охрану. Сам ушёл. Телефон оставил, ключи в прихожей, кошелёк в кармане пальто. Собирался вернуться через десять минут. Вышел — и пропал.

Вчера ночью, стоя с Элизабет, я должен был задать себе этот вопрос первым. Где люди, обязанные быть рядом с графским наследником? Ответ лежал на поверхности, а я прошёл мимо.

Заметил только сейчас. Когда Владимир заполнил дверной проём.

Горло сжалось. В виске толкнулся пульс — коротко, ощутимо. Пальцы на мгновение потеряли чувствительность.

Фейсер у стены смотрел в пол. Лопатки прижаты к стеклу, руки вдоль тела. Красный огонёк камеры у его колена продолжал мигать. Писала.

Мысль скользнула привычная, из тех, что появлялись всё чаще после арены. Горло мага под подошвой. Хруст — мягкий, как сминаемый картон. Пальцы на глазницах быка, скользкие от пота. Давил, пока тело подо мной не перестало дёргаться. Барьер, державший меня по эту сторону линии, треснул тогда. Сейчас на его месте тянулась рваная полоса — прохладная, подвижная. Тело помнило, как пересекать её. Руки помнили. Мышцы спины помнили разворот корпуса при ударе. Пульс оставался ровен при мысли о чужой шее.

Фейсер поднял глаза. Встретил мой взгляд. Опустил обратно.