Снял.

— Роман, — голос Максима. Тихий, но слова сыпались быстро, с тем нервным контролем, который бывает у людей, привыкших командовать, когда они вынуждены просить. — Ты можешь говорить?

Сел на кровати. Позвоночник хрустнул, колено левое тоже, вроде пока рано так делать.

— Могу, — прохрипел я со сна. Экран показывал девять ноль три. Дождался приличного времени для звонка или только возвратился?

— Слушай, мне нужно с тобой встретиться лично. Сегодня, чем раньше, тем лучше, ты сможешь?

Катя рядом шевельнулась. Я чувствовал, как матрас качнулся, она повернулась в мою сторону, но глаз пока не открыла.

— Максим, мы тебя полночи искали. Элизабет была в панике. Что произошло?

— Ничего, — короткая пауза. — Все хорошо, я в порядке, я сам ушёл. Никакого похищения не было, все не так как ты подумал, и не так как кажется. Подробности расскажу при встрече, лично.

Голос звучал собранно, но под собранностью что-то скрывалось. Максим Драгомиров привык, что его слушают с первого раза. Сейчас он повторял «лично» так, будто боялся, что я начну задавать вопросы, на которые придётся отвечать по телефону.

— Когда и где?

— К одиннадцати, я скину адрес. Спасибо.

Максим Драгомиров сказал «спасибо». Графский наследник, для которого вежливость — особая территория, сейчас стоял на ней обеими ногами.

— Хорошо, жду координаты, я буду с напарником.

На той стороне повисла аккуратная короткая пауза.

— Ладно. Буду ждать тебя с напарником. До встречи.

Гудки, экран погас. Я опустил телефон на колено и несколько секунд сидел, глядя в тёмную стену. В комнате тикали часы, раньше я их не замечал, а сейчас каждый удар стучал в виске, синхронно с пульсом.

Матрас качнулся. Катя приподнялась на локте, рыжие волосы упали на лицо. Зелёные глаза, прищуренные со сна, уже считывали ситуацию, телефон в руке, вертикальная спина, напряжённая шея. Ей хватило трёх секунд.

— Уже уходишь?

Голос слабый со сна, но эмоция — сталь. Катя Кац не делала скидок на время суток.

— Максим позвонил, назначил встречу к одиннадцати. Если сейчас не начну собираться, то не успею.

Она молча посмотрела на меня, уже более бодро, и по спине прошелся холодок от вида недовольной женщины находящейся в непосредственной близости от меня. Она прикидывала насколько то, что я сказал, правда и насколько попытка сбежать от разговора. Первое и второе, Кать. Но встреча действительно настоящая. Если я сейчас начну объясняться с Катей и возвращаться к вчерашнему незавершенному разговору, то освобожусь максимум часа через два. Мягкий, разобранный, с головой, набитой вещами, плохо совместимыми с допросами и пропавшими наследниками. Мне нужен рабочий настрой. Разговор с Катей — демонтаж рабочего дня. Позволить себе этого сейчас я не мог.

— Давай вечером обсудим все. Вернусь, сядем, поговорим нормально и не спеша. Обещаю.

Слово «обещаю» повисло в тёмной спальне.

— Вечером, — повторила она. Кивнула, села на кровати, подтянув одеяло к груди. — Ночевать здесь будешь?

— Здесь.

— Хорошо. — Она откинула прядь с лица. — Я взяла выходной. Пока тебя нет — посмотрю, что у тебя в поместье вообще есть. Разберусь с делами. Яков показал мне кухню вчера. Я такой разрухи со времён отцовского склада не видела. Якову нужна помощь и четкие приказы, я могу этим заняться.

Оспорить было нечего, я кивнул. Катя опустилась обратно на подушку, но по глазам видел, досыпать она будет, но вполглаза. Планировать хозяйственный переворот можно и лёжа.

Чешир в ногах приоткрыл один глаз. Жёлтый, круглый, с вертикальной щелью зрачка. По связи потянулось сонное, вязкое.

«Утро?»

«Утро.»

«Паштет?»

«Позже.»

«В квартиру когда?»

Вопрос прилетел ровно, деловым тоном. Чешир не скучал по квартире, он скучал по режиму. По миске на привычном месте, по батарее у окна, по холодильнику, в котором лежал паштет, купленный мной, а значит — правильный. Здесь, в поместье, всем распоряжался Яков. А Яков, по мнению Чешира, был врагом кошачьего прогресса.

«Пока не знаю. Разберёмся по ходу дня.»

«Тут плохо кормят. Там ты кормишь нормально. Логика очевидна.»

«Логика отложена на неопределенное время. Спи. Голодным все равно не останешься. Если что есть Катя.»

«Катя? Я подумаю.»

Глаз закрылся. Хвост дёрнулся и обвил лапы плотнее. Переговоры отложены, Чешир умел ждать, когда выгодно.

Телефон завибрировал.

«Ром, привет. Я у твоих ворот. Сплю здесь с пяти. Не заезжал обратно, боюсь твоего кабана, вдруг без тебя не пропустит. Машина новая, мазда еще, бить не хочется.»

Женя.

Спал в машине у ворот четыре часа. Позвонить мог, разбудить мог, заехать тем более — Тимошка его знал, пропустил бы. Женя предпочёл замёрзнуть в мазде. Потому что уважал чужой сон. Или потому что мазда новая, а Тимошка весит двести килограммов. Вероятнее второе.

«Заезжай. Яков на улице, если что — Тимошку отгонит. Позавтракаем и выезжаем.»

Отправил. Встал. Ноги встретили голый пол — камень, настоящий, холод от него поднимался вверх по лодыжкам и будил лучше любого кофе.

Одеться.

Шкаф в углу. Яков повесил три новые рубашки по моему размеру, предусмотрительно, — белую, серую, тёмно-синюю. Джинсы — вчерашние, других пока нет. Нужно будет завести свои вещи из квартиры как можно скорее или заказать новые вещи, хотя если ничего делать не буду, то Яков наверняка увеличит мой гардероб на собственное усмотрение.

Белая рубашка.

Пуговицы поддавались лучше с каждой новой застегнутой, пальцы просыпались. В зеркале над комодом мелькнуло лицо — серое, с тенями под глазами, со щетиной, за ночь перешедшей из лёгкой в заметную. Лицо человека, спавшего шесть часов после суток, в которые вместились допрос, магический кристалл, пропавший наследник и дочь враждебного рода в гостевой. Красавец. Хоть на обложку.

Катя лежала с закрытыми глазами. Наклонился, убрал прядь с её лица. Губы дрогнули. Похоже уснула обратно.

Вышел в коридор. Аккуратно прикрыл дверь.

Лестница.

Ступеньки скрипели по-утреннему, как будто суше, чем ночью. На площадке первого этажа пахло кофе. Яков, бесшумный как привидение, уже накрывал стол в малой гостиной. Чашка, хлеб, масло, варенье в стеклянной вазочке, несколько свежих булок, запеченные тосты с колбасой, сыром и листом салата. Увидел меня — добавил вторую.

— Доброе утро, Роман Аристархович, вы уже проснулись. Ваш друг подъехал, я как раз хотел его накормить.

— Спасибо, Яков.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от Максима — обещанный адрес.

«Подольск, ресторан „У Кариба“. К одиннадцати.»

Подольск. Территория графа Соколовского. Максим выбрал точку подальше от отцовской зоны влияния. Нейтральная полоса. Осторожничает. Дорогое место, значит не скрывается в обычной закусочной.

Пересылка Жене — три касания экрана. Адрес улетел.

На шее шевельнулся Чешир, я и не заметил, когда он забрался. Видимо, прошмыгнул в дверь и запрыгнул на лестнице, пока я спускался. По связи пришло настойчивое, утреннее, с нотой ультиматума.

«Старый опять поставил сухое. Я проверил. Миска на кухне, сухое, коричневое, воняет рыбой. Я не ем рыбу. Ты знаешь. Все знают. Мне нужен паштет. Сейчас. Я даже уснуть обратно не смог, а ты знаешь, как я люблю спать. Конечно не так как паштет, но очень сильно. Рома, мне плохо.»

На секунду мелькнула мысль, взять его с собой. В машине покормить по-человечески, в смысле по-кошачьи, и дальше по маршруту. Но «У Кариба» — ресторан. Не стоит привлекать к себе внимание пушистой шкуркой на шее, а там, я уверен, персонал особо внимательный, не стоит выбиваться из массы «обычных» обеспеченных людей.

Не сегодня. Пусть остается тут. Может привыкнет быстрее.

По связи пришло фоновое недовольство, давящее. Чешир понял раньше, чем я оформил отказ в слова.

«Значит, опять тут. С этим стариком. И его сухой дрянью. Нет, Рома, возьми меня с собой. Я буду как бабочка на рубашке, меня никто не заметит. Рома! Мне нужен паштет, я не шучу. Рома, не бросай меня! Ни старый, ни твоя самка меня не понимают!»

«Попрошу Якова дать паштет. Два раза за день.»

«Три.»

— Яков. Паштет для Чешира есть в доме?

Яков помолчал. Его лицо, обычно невозмутимое, выразило то специфическое страдание, которое испытывает человек, убеждённый в своей правоте, когда эту правоту игнорируют.

— Паштет вреден для кошек, господин. Он мягкий и не очищает зубы, из-за этого может формироваться налет. А еще он более жирный, и животное может набирать вес. Ветеринар рекомендовал сухой корм премиум-класса. И при необходимости витамины.

«Ааа, сам ты животное! Он обзывается! Еще и жирным меня называл! Рома, собирайся мы уходим, лапы моей больше тут не будет. Вези меня в квартиру!»

«Ну чего ты ругаешься, он же за тебя волнуется. Тем более это ветеринар сказал.»

«Ветеринар. Человек, ни разу в жизни не пробовавший мой паштет. Его рекомендации — мусор.»

Я вздохнул.

— Яков, давай наверно все же остановимся на паштете. Один пакетик можно дать утром. После этого — по расписанию, как ветеринар сказал.

«Два,» — пришло по связи. Когти впились в плечо конкретно, целенаправленно, в мышцу, не оставляя мне свободы выбора.

— Два пакетика, — поправился я.

«Три.»

— Два сейчас. Третий — вечером, когда вернусь.

«Три сейчас. Вечером — четвёртый.»

«Два, Чешир. Три — потолок. Третий вечером. Это финальное предложение.»

По связи пришла пауза. Долгая, расчётливая. Чешир взвешивал варианты.

«Принято. Временно.»

Когти убрались из плеча. На их месте пульсировали четыре точки — мелко, горячо, привычно. Издержки переговорного процесса.

Яков смотрел на меня с выражением человека, наблюдающего, как хозяин поместья торгуется с котом, и теряющего последние крохи самоуважения.

— Два пакетика, пожалуйста.

— Разумеется, — сказал он тоном, подразумевающим заботливое неодобрение, но понимание четкой инструкции.

Дверь гостевой наверху открылась. Послышались по лестнице — лёгкие, осторожные. Света спускалась, держась за перила. Переоделась — вчерашнее сменилось на свежее, видимо, из сумки, все же она готовилась к ночлегу в не своем месте. Тёмные брюки, серый свитер, волосы собраны в хвост. Лицо бледное, круги под глазами никуда не делись, но взгляд собранный. Она выспалась. Или убедительно притворилась.

— Доброе утро. — Посмотрела на меня, на Якова, на Чешира у меня на шее. — Роман, можно тебя на минуту? Приватно. Мне пришло сообщение, и я могу кое-что объяснить прямо сейчас.

Она сделала паузу. Взгляд скользнул по гостиной — оценивая пространство, стены, возможных слушателей.

— Можем пройти в кабинет.

Кабинет. Приватный разговор. Объяснения, которых я ждал с ночи. Ломова готова говорить — ценно, потому что люди, готовые говорить утром, к вечеру часто передумывают.

Максим ждал к одиннадцати. Окно узкое. Подольск — час езды, если повезёт с трафиком. Женя уже ждёт у дверей. Влипну в разговор со Светой, из него за десять минут не выберусь. Закрытые люди, решившие открыться, говорят долго, с оговорками, возвращаясь к началу. Полчаса минимум. Полчаса, которых у меня нет.

К тому же — Максим, я уверен знает про Свету, все-таки подруга его невесты, возможно, знает даже больше, чем Света догадывается. Драгомировы и Ломовы. Проверить её историю через Максима, из первых рук, до того, как выслушать её версию — грамотнее. Сначала факты. Потом интерпретации.

— Света, извини, чуть не забыл. Ну меня срочные дела, мне нужно выезжать через двадцать минут. Давай после обеда. Вернусь — поговорим столько, сколько нужно.

Подбородок дрогнул на секунду. Губы сжались. Кивок — спокойный. Контроль. Привычка к тому, что решения часто принимаются без её участия. Привычка ждать.

— После обеда, — повторила она. — Хорошо.

Повернулась, пошла к столу. Спина прямая. Шаг ровный. Ни обиды, ни раздражения — по крайней мере на поверхности.

— Господин, — Яков закончил сервировать стол. — Вы упоминали, что мы обсудим финансовые вопросы по вашему приезду. Когда вам будет удобнее это сделать?

Финансы. Поместье. Содержание, ремонт, зарплата Якова, работники, коммунальные счета — всё это лежало на дне списка «разобраться», рядом с налоговыми декларациями и визитом к стоматологу. Но дело нужное.

— Да, Яков. Как только закончу с тем, что навалилось — разберёмся. Составь смету. Всё, что нужно на ближайший месяц, все расходы. Передай Кате. Пусть посмотрит. Она сказала, что будет сегодня осматривать поместье, я думаю в каких то вопросах, она сможет что-то посоветовать или предложить.

Яков кивнул — ровно, как метроном.

Входная дверь хлопнула.

— Ром! Я тут, жду тебя, ты готов?

Женя протопал в гостиную. В руке — пакет из круглосуточного магазина.

— Я еще поесть привез, тут магазин маленький недалеко, — сообщил он, ставя пакет на стол рядом с вазочкой Якова. — Бутерброды, сок, орехи. На случай, если у тебя тут из еды только дух предков.

Яков посмотрел на пакет. Потом на Женю. Потом снова на пакет. Выражение лица осталось нейтральным, но температура в комнате как будто упала на полградуса.

— Завтрак готов. Яичница, салат, тосты, масло. Кофе. Могу предложить кашу. Порция на четырех человек.

— О, — сказал Женя. — Ну. Ладно. — Он посмотрел на свой пакет, потом опустил глаза на стол, накрытый скатертью, с серебряными приборами. — Это останется потом тогда. — Он отодвинул стул и сел.

Яков принёс яичницу. Четыре порции — моя, Женина, Светина и та, что предназначалась Кате. Кофе крепкий, горький, от первого глотка горло обожгло. Второй глоток включил мозг. Третий вернул способность выстраивать предложения длиннее трёх слов.

Чешир запрыгнул на стул рядом. Яков поставил перед ним блюдце с паштетом. Куриным. Чешир обнюхал, по связи мелькнуло удовлетворённое «приемлемо, не ягненок, но хоть не рыба», и морда погрузилась в блюдце целиком. Хвост стоял вертикально.

Яков смотрел на это с лицом человека, проигравшего сражение.

Я ел механически. Яичница, тосты. Кофе — две чашки. Организм принимал топливо и приходил в рабочее состояние, как двигатель на холостых оборотах. Женя закинул в себя яичницу за три минуты, допил кофе, вытер рот салфеткой.

Света ела медленно. Аккуратно. Ломала хлеб пальцами, макала в варенье. Ритуал, выбитый в подкорку с детства. Пила кофе маленькими глотками, смотрела в окно — утренний сад, деревья, туман — и молчала.

За столом было тихо. Три человека, кот и управляющий. Каждому нужно своё. Катя наверху спала и ждала разговора, перенесённого на вечер. Света — личной аудиенции, сдвинутой на после обеда. Чешир получил паштет, но вопрос о квартире висел в воздухе, по связи тянулось фоновое недовольство, глухое, как гул трансформатора. Яков ждал сметы. Женя ждал команды «поехали».

Все тянули в свою сторону. Поместье держало меня руками этих людей, лапами кота и цифрами управляющего.

Катя показалась на лестнице, она была уже одета, волосы собраны, лицо умытое. Спустилась, села за стол, взяла кофе. Посмотрела на меня — короткий взгляд, в нём было «вечером» и «не забудь».

— Катя, Яков составит смету на содержание поместья. Посмотришь?

— Посмотрю. — Отпила кофе. — Если что, могу пока закрыть из своих. Потом отдашь.

Горло сжалось. Чужие деньги на свои проблемы. Катин отец — Иосиф Кац, человек, считающий каждую копейку и помнящий каждый долг. Взять у Кати — значит взять у Каца. Занимать у Каца — всё равно что подписывать контракт, в мелком шрифте которого спрятана отдельная жизнь.

— Нет. Я сам. У меня есть деньги.

— В долг дам, если что. Или в кредит, под процент. — Уголок губ дрогнул. Шутка, но из тех, за которыми стоит реальное предложение. — Кац и Компания, выгодные условия.

— Не, Кать, спасибо за предложение. Я справлюсь.

Катя посмотрела, оценивая. Кивнула.

— Как хочешь, рыцарь.

— Яков, действуй по смете через Катю. Что она одобрит — выполняй.

Яков принял это с достоинством английского дворецкого, которому вручили командование флотом. Кивок. Лёгкий поклон. Исчез в направлении кухни.

Женя уже стоял у двери, натягивая куртку. Шарф обмотан, ключи позвякивают в кармане.

— Ром, давай. Десять ноль пять. Если выедем сейчас — к одиннадцати будем.

Чешир на стуле поднял голову от пустого блюдца. Морда в паштете. По связи пришло деловое, собранное.

«Ты едешь. Я еду?»

«Уже все решили. Ты остаёшься. Третий паштет — вечером.»

«Запомнил.»

Угроза или обещание — с Чеширом эти понятия совпадали.

Куртка. Вчерашняя, с запахом ночного парка. Ботинки. Телефон — в руке.

Остановился у двери. Обернулся.

Катя за столом с кофе — собранная, готовая перестраивать поместье. Света уже стояла у окна — прямая спина, взгляд в сад, терпеливое ожидание. Чешир на стуле — сытый, с паштетом на усах. Яков где-то в глубине дома — со сметой в одной руке и достоинством в другой.

Все ждали моего возвращения. У каждого были вопросы. У меня ответов пока не было.

Максим Драгомиров будет ждать в ресторане в Подольске и всё объяснит. Если его объяснение окажется тем, чем я думал, то половина вопросов закроется сама. Если нет — появятся новые.

— Поехали, — кивнул я Жене.

Утренний воздух ударил в лицо — мокрый, с запахом прелых листьев. Октябрь. Холод пробрал до рёбер. Туман стелился по траве, цеплялся за кусты вдоль подъездной дорожки. Мазда Жени стояла у крыльца — черная, с капельками росы на капоте. Рядом, в отдалении, паслась туша Тимошки — лохматая, размером с телёнка, с мордой, выражавшей глубокое презрение к любому транспорту, не являвшемуся лошадью.

Сел на пассажирское. Женя завёл мотор. Мазда тронулась, шины зашуршали по гравию.

— Ром, — сказал Женя, выруливая к воротам. — Эта же Ломова. Первый род? Я вчера не понял до конца.

— Первый.

— Ты впустил дочь Первого рода в баронское поместье?

— Впустил.

Женя помолчал. Ворота были открыты, Мазда выкатилась на дорогу. Деревья потянулись по обеим сторонам, тёмные в утреннем тумане. Влага блестела на коре.

— Ладно, — сказал Женя. — Посмотрим, чем это закончится. Выдвигаемся.

Маршрут — Подольск, «У Кариба». Минут двадцать езды. Достаточно, чтобы пересказать всё, что произошло вчера.

Интересно, что у Максима за скелеты в шкафу?