Владимир продолжал стоять в дверном проёме. Плечи ловили свет, костюм казался тёмнее от контраста со стеклом. Пустое лицо, руки по швам.

— Доброе утро, господин Крайонов. Максим Викторович вас ожидает.

Голос Владимира совпадал с голосом из прошлого — низкий, монолитный. Слова произносил с армейской точностью. Кивок головы, скорее наклон затылка. Одна секунда.

Фейсер прижимался к стеклу спиной. Холод панелей просвечивал сквозь его костюм, мышцы дрожали микротолчками. Я повернулся к нему. Медленно. Давал время на испуг.

— Извинись.

Челюсть фейсера затвердела. Три секунды молчания. Владимир стоял в дверях, и этой позиции было достаточно. Мышцы фейсера размякли.

— Простите, — выдавил он.

Слово вышло сквозь стиснутые зубы, как смола из расколотого дерева. Звук был так же приятен.

— Ну вот, так бы сразу, — хмыкнул я.

Два шага к двери. Фейсер прижался ещё ближе к стеклу, стараясь не касаться моего плеча. Не получилось. Ткань куртки встала волной, когда я прошёл мимо, и плечо коснулось его груди.

Касание заняло долю секунды.

Вброс прошёл полностью. Толчок в груди, как если бы кто-то дёрнул за жилу внутри грудной клетки. Энергия ушла из меня в него, словно рука отпустила тетиву. Пальцы онемели, в грудине заныло пустотой. Секунда. Больше не потребовалось.

Фейсер хрипнул. Звук, как будто подавился воздухом. Белки глаз раздвинулись по максимуму, зрачки свернулись в булавочные головки. Лицо побледнело до цвета утреннего неба. Руки взлетели к горлу, хотя горло ничто не сдавливало. Паника поднялась в нём изнутри — лёгкие перехватило, мышцы лица задёргались, губы разъехались в немом крике.

Ноги его согнулись. Он скользнул спиной по стеклу, оставляя размытый след пота. Звук льющейся жидкости. Знакомый запах — аммиак, железо. Животный запах, ощущал я его десятки раз.

Слабость отступала из моих ног медленнее, чем прошёл вброс. В висках загудело, я прищурился, борясь с головокружением. Шаг вперёд. Ещё шаг. Спина выпрямилась, равновесие вернулось только когда ладонь легла на косяк двери.

Способность работает, зафиксировал я. Цена ощутимая. Слабость в мышцах, головокружение, ощущение, как если бы кровь на две секунды замерла в жилах, а потом рванула обратно.

Хотелось ударить. По-настоящему. Кулаком в переносицу, с хрустом хряща. Мысль проскочила так быстро, что я едва успел её поймать. За ней — другая, про ногу в живот. За ней третья, про горло. Давить, пока не перестанет дёргаться.

Я сглотнул. Привкус железа на языке, хотя крови во рту не было.

Мысли такого рода приходили всё чаще. Месяц назад — раз в неделю. Теперь каждое утро начиналось с них. Тело просило крови, как алкоголик просит водку. Руки сжимались в кулаки сами. Челюсть стискивалась до боли в висках, и разжимать её приходилось сознательным усилием — палец за пальцем, зуб за зубом.

В той жизни я проходил через это дважды. Три года в зоне боевых действий превратили гражданских в мишени. Работа на Контору довела привычку убивать до автоматизма. Оба раза я нашёл способ остановиться — дыхание по четыре счёта, фиксация на мелочах вокруг, счёт до ста при каждом приступе, долгие разговоры с единственным человеком, которому доверял.

Всё это работало ровно до того момента, когда переставало. Тогда приходилось искать заново.

Тело, в котором я жил теперь, было моложе, и злость в нём бродила гуще. Инстинкты поднимались с каждым днём, как грунтовые воды весной. Придётся вспомнить старые методы. Новых у меня пока нет. Иначе следующий фейсер закончит хуже, чем мокрыми штанами.

Женя замер рядом. Молча. Он не видел вброс — держался позади, за моей спиной. Но фейсера на полу увидел. Лужу видел. Запах учуял. Посмотрел на меня — быстро, вскользь, одним глазом, но промолчал. Ценю его за это качество.

Владимир придержал дверь, пропуская после меня Женю.

Дверь закрылась позади нас с тихим шелестом уплотнителей.

Ресторан ударил тишиной. Уши ещё помнили шум улицы, голоса у входа. Здесь всё исчезло. Разговоры за столами доносились приглушённо, на низких тонах. Звон фарфора возникал и тут же тонул в стенах. Я посмотрел на потолок — звукопоглощающие панели по всей площади, от стены до стены. Каждая поверхность спроектирована так, чтобы слово не летало дальше двух метров от губ. Шёпот здесь умирал на расстоянии вытянутой руки.

Свет падал сверху и сбоку. Тёплый, он расплывался по столам мягкими пятнами. Лампы спрятаны в потолок, под карнизы, внутрь ниш. Естественное освещение просачивалось через панорамные окна, отфильтрованное тонировкой до состояния, когда казалось — солнце сюда заходит строго по приглашению. Глаза привыкали к полумраку секунд пять. Потом проявились детали.

Потолок уходил вверх метров на пять. Толстые деревянные балки пересекали его крест-накрест. Спил грубый, видимый глазу — декорация под деревенский дом, стоящая дороже настоящего деревенского дома. Мой взгляд прошёлся по балкам — дуб, судя по текстуре. Чистый, пропитанный маслом. Год такой балке, может два. Свежая. Кто-то потратил состояние на то, чтобы она выглядела так, будто висит здесь полвека.

Пол каменный, тёмный. Матовая полировка гасила блики. Подошвы ботинок ложились на него уверенно, ноги не скользили. Стены облицованы деревом на две трети высоты — панели вертикальные, с узкими швами. Выше штукатурка, светлая, кремовая, с еле заметной фактурой. Две абстрактные картины с нейтральными тонами висели по бокам зала. Мягкие линии, размытые формы. Ничего, на чём бы взгляд задержался дольше секунды. Интерьер работал на то, чтобы человек чувствовал себя дорого и при этом понимал, за что именно платит.

Воздух пах кофе с молоком. К нему примешивалась сливочная выпечка, и живот напомнил, что я не завтракал. Слюна набежала на язык, я проглотил её. Потом хвоя — три живых берёзы стояли по углам зала в огромных кашпо размером с ванну. Стволы побелены, ветки обрезаны под потолок. Рядом с берёзами росли кусты с фиолетовыми листьями, мелкими, упругими. На каждом столе белела орхидея в низкой вазе. Ближние столы — белые цветы. Дальние — тёмные. Завтра их заменят. Увядший цветок в заведении такого уровня живёт максимум сутки.

Я посчитал столы — четырнадцать в основном зале, несколько из них были заняты. Расстояние между ними позволяло разговаривать, не боясь, что сосед услышит. Минимум полтора метра. Скатерти льняные, белые. Приборы серебряные, салфетки сложены конвертом. На каждом столе графин с водой, узкий, из тёмного стекла. Вода фильтрованная, наверняка из какого-нибудь альпийского источника с именем, которое стоит дороже самой воды.

Завтрак был в полном разгаре Пара у окна — молодая, она в белом льне, он в рубашке поверх футболки. Пальцы переплетены через кофейную чашку. Мужчина лет пятидесяти сгорбился над «Коммерсантом», чашку игнорировал. Женщина в строгом сером пиджаке работала на ноутбуке, вилку брала раз в минуту, как по таймеру. Группа из троих за круглым столом ела медленно, с достоинством, которое давалось им заметным усилием. Мне было любопытно, как они попали сюда — заработали на этот завтрак месячной зарплатой менеджера среднего звена или поставили его на кредитную карту, которую будут отдавать до лета.

Официант проскользнул мимо нас — молодой парень в чёрном фартуке поверх белой рубашки. Поднос в руке держал на уровне плеча, и ни одна чашка на подносе не дрожала. Профессионал. Или хорошо натасканный дилетант. В таких заведениях разница стирается за первые три месяца работы. Я проводил его глазами — чашки опустились на стол, к паре у окна, без единого лишнего движения. Девушка в белом льне улыбнулась ему, парень в рубашке не заметил.

Владимир вёл нас через зал. Я считал шаги — двадцать два до поворота. Каждый второй взгляд — краем глаза на соседних гостей. Они на нас не смотрели. В заведениях такого уровня пялиться на входящих считается дурным тоном. Женя шёл рядом, на полшага позади. Плечи расслаблены, руки свободны. Он бывал в таких местах, знал, как в них дышать. Он задержался на секунду у стола с парой. Посмотрел на чашки, на руки девушки, на фартук официанта. Оценивал заведение по-своему — по деталям сервировки, по тому, как персонал двигается, по расстоянию между столами. Потом догнал меня в два шага, кивнул. Ему здесь нравилось. Или он делал вид, что нравилось. С Женей всегда было трудно отличить одно от другого.

Мои ботинки звучали громче, чем хотелось бы. Подошвы стучали по камню, и я сознательно смягчил шаг. Мышцы ног послушались. Головокружение от вброса ушло, но лёгкая пустота в голове ещё держалась — виски гудели тонким звуком, как натянутая струна.

Коридор свернул влево. Дверь с пластиной из тёмного дерева, медная табличка. Владимир приложил карточку к сенсору. Замок щёлкнул. Дверь открылась бесшумно, на гидравлике.

Кабинет открылся за дверью, как пещера за водопадом. Меньше основного зала, тише, темнее. Комната для разговоров, которые не предназначены для чужих ушей. Стол на четверых, из массива дерева, сверху стекло толщиной в палец. Кресла чёрные, кожаные, низкие. Панорамное окно во всю стену выходило на парк за зданием — деревья, кусты, узкая дорожка с гравием. За окном шла маленькая жизнь, которой до ресторана дела не было.

Воздух в кабинете был другой. Прохладнее, суше. Кондиционер работал едва слышно, где-то за панелью стены. Здесь пахло деревом — свежим, маслянистым, как будто стол натёрли воском сегодня утром. Кожа кресел впитала запах табака, давний, застарелый. Кто-то курил здесь регулярно. Может, Драгомиров-старший. Может, сам Максим. Может, кто-то другой. Окно было глухим — открыть нельзя, проветрить некуда. Табак копился в обивке годами.

Максим сидел спиной к окну, лицом к двери. Я увидел его футболку — дорогую, хотя марку не знал. Крой выдавал уровень. Шов по рукаву лежал безупречно, ткань от плеча спускалась волной, облегающей корпус ровно настолько, чтобы показать форму тела. На груди принт — существо с множеством ног, стилизованное, чёрное по светлому фону. Джинсы тёмно-синие, рваные на коленях. Швы ровные, новые. Рваные с завода.

Волосы уложены, но укладка не держала форму. Завитки неровные, как у того, кто не спал ночь. Лицо бледное, с тёмными полукругами под глазами. Щетина полусуток. Губы белые, сухие, потрескавшиеся по краям.

Главное я прочитал в движениях.

Пальцы Максима барабанили по столешнице — коротко, нервно. Пауза в два удара. Один удар. Пауза в три удара. Рука напряжена. Глаза его прыгали к двери каждый раз, когда я двигался. Зрачки следили. Микродвижение челюсти — жевательный рефлекс, но жвачки нет. Каждый мускул под наблюдением. Контроль, съедающий энергию быстрее, чем кофе успевает её вернуть.

Я видел это состояние сотни раз. В допросных комнатах человек маскирует спокойствие. Знает, что маска расползается. Тратит последние силы на то, чтобы клей держал. Максим был именно в такой точке — на грани, где ещё хватает воли молчать, но уже не хватает воли делать вид, что всё хорошо.

На столе стояла чашка кофе. Дымилась. Максим не пил. Пальцы трогали ручку, поднимали к губам, ставили обратно. Голос мог задрожать, если откроет рот слишком широко. На запястье левой руки — швейцарские часы, дорогие, но старые. Лет на пять старше, чем должны быть на руке такого человека. Носит с суеверием, решил я. Или забрал у отца. На среднем пальце правой — печать. Графская, красивая. Восьмилучевая звезда на тёмном металле.

Пот проступал на лбу матовым налётом, липким. Мышца челюсти под кожей прыгала.

Он не спал. Сутки точно. Кожа на скулах натянулась, как у того, кто забыл поесть. Ждал того момента, когда придётся признаться в чём-то тяжёлом. Ожидание съедало его изнутри, я видел это по сухим губам, по рукам, по частоте моргания. Девять раз в минуту, считал я машинально. Нормально шесть. Три лишних моргания — нервная система работает на износ.

— Привет, — поздоровался он, и взгляд упал на Женю.

Голос сухой, с попыткой лёгкости, которая не прошла. Я слышал сотни таких попыток на допросах. Фальшь в голосе работает как расстроенный инструмент в оркестре — слышно только его.

Женя сделал шаг вперёд. Уверенный, расслабленный. Руки в карманах, плечи свободные. Он видел комнаты дороже этой — графские пентхаусы строятся по одному чертежу. Эта была скромнее. Место, куда приходят прятать слабость.

Кивок головы.

— Евгений Александрович Решетников.

Максим услышал фамилию. Я видел, как она ударила его по слуху, задержалась, застряла. Зрачки резко сузились, руки на столе замерли. Решетников. Княжеский род. Один из немногих, кто стоит в одной лиге с Драгомировыми. Может, и повыше.

Максим быстро встал, протянул Жене руку с легким кивком, потом пожал ладонь мне.

— Давай я извинюсь за вчера, — начал Максим. — Элизабет не всё поняла. Не стоило тебя беспокоить ночью. У меня было все в порядке. Девушки обычно переживают больше, чем нужно. Как я могу тебя отблагодарить за неудобную ночь?

Монолог был подготовлен. Произнесён как текст, выученный перед зеркалом. Максим пытался взять инициативу, установить правила разговора. Старая схема — извинение плюс деньги, проблема закрыта. Работает для большинства. До тех пор, пока мишень не знает, как это делается.

Рука потянулась к пиджаку, висящему на спинке соседнего стула. Я узнал движение. Сейчас будут деньги. Сумма достаточно серьёзная, чтобы компенсировать неудобства. Слишком серьёзная, чтобы я забыл вопросы. Как раз такая, которая выдаёт попытку откупиться.

— Подожди, Максим, давай присядем, не будем торопиться, — сказал я.

Максим сел. Рука опустилась. Печать на пальце поймала свет, отразила его в потолок.

Я сел напротив. Кресло приняло тело мягко, кожа скрипнула под весом. Женя занял место справа от меня, двигался плавно, привычно. Локоть лёг на подлокотник, корпус откинулся назад. Со стороны казалось — два старых знакомых зашли на завтрак. Только Максим знал, что это допрос. И я знал. Женя, скорее всего, тоже, он чувствовал такие вещи кожей.

Владимир закрыл дверь позади нас. Защёлка, чуть слышная. Щелчок электронного замка. Зелёный огонёк на сенсоре.

Мы были в одной комнате с человеком, готовившимся к признанию. Почти. Максим всё ещё примеривал варианты. Моя задача — не дать ему примерить ни один из них. Владимир стал у двери, руки по швам. Молча, как всегда.

На столе холодела чашка кофе. Максим к ней так и не прикоснулся. Дыхание у него выровнялось на вид, но ритм оставался быстрым, поверхностным. Ноздри раздувались мелко, с частотой загнанного зверя. Человек готовился к слову, которое изменит всё. Слово застряло у него в горле, и я видел, как кадык дёргается вверх-вниз, пытаясь его протолкнуть.

Я ждал. Время работало на меня.