Я прошел внутрь.

Катя поднялась со ступеньки в моём халате, босиком. Рыжие пряди мокрые, выбившиеся из узла. Она шагнула ко мне. Быстро скользнула взглядом по лицу, по рукам, проверяя, что цел.

— Нашёл? — спросила она.

— Нет. Расскажу наверху.

Зелёные глаза переключились на фигуру за моей спиной.

— А это что за сучка? — спросила Катя.

Голос ровный, тихий. Именно от этой тишины мне захотелось сделать шаг назад. Катя Кац стояла босиком в халате своего мужчины посреди ночи и наблюдала, как этот мужчина приводит в дом незнакомую женщину. Ситуация, где любой ответ мог стать последним.

Чешир воспользовался моментом — прыгнул со ступеньки, на которой Катя сидела минуту назад, мне на грудь, оттуда на шею, привычным живым воротником, и когти впились в куртку. По связи хлынуло сразу, без разгона.

«Этот старый жадный хрен не даёт мне нормальную еду. Я просил паштет. Паштет, понимаешь? Простой кошачий паштет. Я показывал на него мордой. Там был слепой на понял. А он поставил миску с какой-то сухой дрянью и сказал, что паштет часто давать —вредно. Мне. Коту. Паштет вреден коту. Ты слышишь эту чушь? Может и питаться вредно? Я ждал тебя три часа, чтобы ты решил этот вопрос. Решай.»

Я почесал его за ухом. Потом. Всё потом.

— Это подруга Элизабет, — уточнил я Кате. — Попросилась переночевать. У неё какие-то проблемы.

— Какие проблемы? — Катя не сводила взгляда со Светы.

Света стояла на пороге, прижимая сумку к груди. В тёплом свете холла она выглядела усталее, чем в машине — тёмные круги под глазами, опущенные плечи. Она смотрела на Катю и понимала расклад. Чужой дом. Чужой мужчина. Женщина в его халате. Тяжёлый час для двух ночи.

— Мне нужно переночевать, — начала говорить Света. Голос плавный, собранный, без лишней благодарности. — Домой ехать не могу. Есть на это причины, меня зовут Светлана Ломова.

— Екатерина Кац, — сухо представилась Катя в ответ. Лицо её не выражало при этом ни единой эмоции. По нему не было понятно смотрит она на банку йогурта или живого человека.

Два имени повисли в воздухе холла, Ломова и Кац. Катя стояла на ступеньке лестницы, как львица, скрестив руки на груди — в позе читалось одно, территория. Света стояла у порога с сумкой — усталость не позволяла ей большего.

Я смотрел, как они рассматривают друг друга. Два взгляда, две оценки и две женщины. Причины для недоверия были у обеих, и обе это понимали. Катя оценивала угрозу быстро и привычно, по отцовской школе. Кто, зачем, чем опасна. Света оценивала обстановку. Готический холл с каменными стенами и портретами в тёмных рамах. Рыжая в халате хозяина и управляющий за спиной. Она пыталась сообразить, во что ввязалась.

— У меня нет сил на длинные разговоры и представления, — хмыкнула Света. — Роман предложил переночевать. Я приняла. Завтра утром могу уехать, если это удобнее.

— Можешь, — кивнула Катя.

Коротко, ровно. С тем холодным достоинством, означавшим одно. Я тебя пускаю, но глаз не спущу. Это выражение я знал у Кати — идеально подходящее для деловых встреч, когда собеседник кажется ей ненадёжным.

Ломова.

Я не вздрогнул, не сменил позу, не изменил выражение лица. Двадцать лет в ФСБ и десять лет в чужом мире учат одному — реакция это информация. Отдаёшь её только, когда решил отдать.

Ломовы. Тринадцать Первых Домов. Тусклая нить, едва заметная — по ней от отцовского кристалла шло презрение. Холодное, тяжёлое, давящее сверху вниз. Мой отец их не любил. Они его не любили. Провод, по которому давно не шёл ток.

И дочь этого рода стоит в моём холле, в два часа ночи, с сумкой через плечо, и прячется от кого-то конкретного.

Совпадение. Может быть. Но в моей практике совпадения были редкостью. Неужели настолько хорошо продуманный план?

Я каталогизировал информацию и сразу отрешился. Утром. Всё утром.

— Яков, — я решил быстрее разрядить обстановку. — Светлана сегодня наша гостья.

Дворецкий кивнул. Помолчал — ровно столько, сколько нужно, чтобы следующая фраза прозвучала как уточнение, а ощущалась как удар.

— Разумеется, Роман Аристархович. Дополнительный комплект белья подготовить в вашу спальню или в гостевую?

Вопрос был задан тоном кухонного прибора, уточняющего температуру. Чистая логистика. И именно поэтому — идеальная провокация, потому что провокация, завёрнутая в служебный формат, бьёт сильнее любой шпильки.

Я видел Катю краем глаза. Зелёные глаза сузились на долю секунды. Между пальцев правой руки, свободно висевшей вдоль тела, пробежала искра. Мелкая, голубоватая, похожая на статический разряд — такой бывает, когда снимаешь свитер в сухом помещении. Здесь было влажно. Свитера на ней не было.

Магия. Молния. Я это уже видел — мельком, на периферии, в моменты, когда Катя теряла контроль на полсекунды. Всегда на кончиках пальцев, всегда когда эмоция пробивалась через границы контроля.

Я решил не заострять на этом внимание.

— В гостевую, Яков, — ответил я без единой лишней эмоции.

— Разумеется.

Он повернулся к Свете и сделал приглашающий жест в сторону лестницы — точный, экономный, отрепетированный десятилетиями службы.

— Прошу, — он обратился к ней. — Я провожу вас.

Света взглянула на меня. Во взгляде мелькнула благодарность. Под ней — настороженность, за помощью всегда рано или поздно следует оплата, разница лишь в том насколько ощутимее она будет для должника. Пальцы на ремне сумки сжались, последнее решение наедине с самой собой. Тело предлагает уйти, голова приказывает стоять.

Но было кое-что ещё. В этом огромном поместье она чувствовала себя абсолютно спокойно. Вывод. Выросла в подобной обстановке. Может, в похожей. Может, в десять раз богаче. Либо… Либо была предупреждена о том куда едет, если это чей-то подготовленный план. Настороженность была не только в ней, и не только в Кате, она была у всех троих, только у каждого разная. Это чувство обошло только Якова, либо он очень хорошо скрывал эмоции. Хотя, с чего ему переживать? Обычная гостья, девушка. Может, я через чур паникую?

Кивнул ей, подталкивая к действиям. Пора заканчивать этот день.

— Отдыхай. Разговоры и все остальное оставим на завтра.

— Роман, — она остановилась у первой ступеньки. Помолчала, будто взвешивала, стоит ли задавать вопрос, уже вертевшийся на языке. — Ты серьёзно думаешь, что Максим вернётся сам?

Катя за моей спиной сместила вес с ноги на ногу. Скрип паркета. Её молчание означало одно — ждёт, пока останемся одни.

— Есть основания, — я ушел от ответа.

— Какие?

Она смотрела на меня снизу вверх, со ступеньки.

— Утром узнаешь, сегодня я не могу тебе ничего рассказать.

— Спокойной ночи, — расстроенно попрощалась она.

— Спокойной.

Яков повёл её наверх. Шаги по лестнице — его бесшумные, её осторожные, с шарканьем, которое выдаёт человека, идущего по незнакомому дому. Скрип половицы на площадке второго этажа. Шаги по коридору, удаляющиеся. Щелчок двери. Тишина.

Мы остались в холле — я, Катя и кот.

Чешир на моей шее переступил лапами, устраиваясь удобнее, и по связи пришло новое —

«Новая пахнет страхом. Сильно. И ещё чем-то. Как дым, но без огня. Странный запах. Мне он не нравится.»

Магия? Может быть. Чешир определял магов на расстоянии — определил Соню, определил Ксюшу. Если Света — Ломова, дочь Первого Дома, у неё вполне может быть дар. Ещё одна деталь в папку «утром».

Катя стояла, скрестив руки на груди. Халат — мой, махровый, тяжёлый — сидел на ней как платье. Полы доставали до щиколоток. Рукава подвёрнуты дважды. В нём она казалась маленькой. Однако грозности это не убавляло. Рыжие пряди подсохли. Завивались у висков. Зелёные глаза смотрели на меня прямо, без вежливости. Взгляд означал одно — объяснения. Сейчас.

— Пойдём наверх, — сказал я. — Расскажу по дороге.

— По дороге — это четырнадцать ступеней и коридор, — сказала Катя. — Ты уложишься?

— Попробую.

Мы поднялись. Лестница отзывалась под ногами, каждая ступенька своим скрипом.

— Его выманили, — начал я на третьей ступеньке. — Костя Ермаков, одногруппник из академии. Позвонил, попросил выйти. Максим вышел — без вещей, рассчитывал на десять минут. В парке его ждала женщина. Он её узнал, раздражился. Дальше — пусто.

Пятая ступенька. Шестая.

— Света приехала к Элизабет, собиралась остаться на ночь. Когда всё закрутилось — решила уехать. Скорее всего не хочет встречаться с людьми Драгомирова-старшего, если те утром приедут. Боится кого-то конкретного, имя не назвала. Или не хотела лишний раз отсвечивать в их квартире. Я бы подумал, что у них с Максимом что-то есть, если бы он не был так сильно влюблен в Элизабет. Возможно симпатия только с её стороны, возможно это просто совпадения. В любом случае это только предположения.

— И ты привёз её сюда, — фыркнула Катя. Констатация.

— Да.

Девятая ступенька. Десятая.

Катя остановилась. Я сделал ещё шаг. Остановился на ступеньку выше и посмотрел на неё сверху вниз. Полумрак лестничного пролёта резал лицо пополам. Одна половина в тени, вторая освещена. Губы сжались, подбородок приподнялся.

Катя прислонилась к перилам. Халат соскользнул с плеча, она поправила его машинально — бытовая автоматика, не зависящая от того, что происходит в голове. А в голове у неё сейчас происходило многое — я видел по тому, как зрачки метались, перебирая информацию.

— Ломовы, — она медленно проговорила фамилию Светы. — Отец рассказывал про них. Старый род, закрытый, с людьми почти не контактирует. Глава — Ефим Ломов. Деньги в логистике и в земле, много земли, северные территории. Связей с другими Домами минимум, на советах голосуют последними или воздерживаются.

— Враждебны к Крайоновым?

— Брезгливы. Отец говорил, что Ломовы считали Крайоновых выскочками. Что-то про старую обиду, ещё до наших отцов. Подробностей не знаю, но он кривился каждый раз, когда при нём произносили эту фамилию.

Она помолчала, глядя куда-то мимо меня, в полумрак лестничного пролёта. Я видел, как она перебирает разговоры с отцом. Те, что запомнились. Те, что отложились осадком. Стоило встряхнуть — и они поднимались со дна.

— Ефим Ломов — человек, разговаривающий тишиной, — сказала Катя. — Так отец его описывал. Молчит на советах, воздерживается при голосовании, ни с кем открыто не ссорится. Но если кто-то переходит ему дорогу — этот кто-то через полгода обнаруживает, что его логистика стоит, земельные сделки не проходят, а документы в канцелярии теряются сами собой. Ломовы не бьют — они пережимают. Медленно, тихо, со всех сторон. И когда ты понимаешь, что задыхаешься, бежать уже некуда.

Двенадцатая ступенька. Тринадцатая. Площадка второго этажа.

— Его дочь ночует тут, — подчеркнул я. — Сколько их у Ефима?

— Не знаю. Отец упоминал сына, наследника. Про дочерей — ни разу. Ломовы закрытые, Ром. Закрытые по-настоящему. Ни светских раутов, ни публичных появлений. Они даже на общие собрания Первых Домов присылают представителя, а глава сидит у себя на севере. Единственное что я знаю это из фамилию и то, что сейчас тебе рассказала. Информации минимум.

Значит, Света — невидимка. Дочь рода, о котором знают все и не знают почти ничего. Род строит стены вместо мостов. И прямо сейчас одна из наследников рода боится кого-то настолько, что согласилась ночевать в поместье барона, которого её семья считает выскочкой.

Что должно произойти, чтобы Ломова попросила о помощи Крайонова? Ничего хорошего.

Совпадало с тем, что показал кристалл — презрение, тяжёлое, давящее сверху вниз. И дочь этого рода приехала к подруге на ночь, теперь прячется от кого-то конкретного. Кого? Своих? Или того, от кого свои защитить не могут?

— Ром, — Катя поднялась на мою ступеньку, и от неё пахло сильно запахло шампунем. — Ты понимаешь, что если она здесь по чьему-то плану, ты впустил в дом проблему?

— Понимаю. Если по плану — утром узнаю. Если случайно — тем более. Для обоих вариантов мне нужно быть в состоянии думать, а я не в состоянии.

Катя помолчала. По её лицу прошла тень — быстрая, как облако на солнце.

— Завтра, — я быстро прервал её. — Всё завтра. Сейчас я упаду в обморок, если мы продолжим.

— Ром…

— Катя. День выдался довольно насыщенным. Мне нужно четыре часа горизонтального положения, иначе завтра я буду бесполезен.

Она смотрела на меня ещё секунду. Потом качнула головой, и уголок губ дрогнул — полуулыбка. В ней «ладно, живи» и «мы ещё поговорим» мешались в пропорции примерно пятьдесят на пятьдесят.

— Идём, — смилостливилась она. — Рыцарь.

Коридор второго этажа. Паркет скрипел под нами. Два звука вразнобой. Её дыхание лёгкое, моё тяжёлое. Стены из тёмного дерева, панели до пояса. Выше были обои с тиснёным узором — в свете единственного бра он напоминал тени листвы. Между второй и третьей дверью висела картина, тёмный пейзаж. Лес и река, коричневые тона. Мимо неё проходил каждый раз и каждый раз не понимал, красиво это или мрачно. Может, оба варианта. Как всё в этом доме.

Три двери справа, две слева. Из-под дальней — ни звука, ни света. Света легла.

Третья дверь. Моя спальня. Катя открыла, и запах хвои, можжевельника ударил по усталому мозгу обещанием горизонтали. Кровать огромная, резная. Изголовье — листья и ветви. Одеяло откинуто. На тумбочке горел магический светильник, бронзовый, тёплый — проводов к нему не шло. Свет ложился на каменные стены мягко, по-ночному. Окно зашторено, но в щели пробивался ночной холод. Яков оставил форточку приоткрытой. В комнате держалась температура, при которой одеяло становится необходимостью, а кровать — единственным местом, где хочется быть.

Я снял куртку. Ботинки. Джинсы. Всё упало на стул у стены. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Тело, державшееся на адреналине последние шесть часов, почуяло кровать и начало выключаться. Мышцы гудели. В висках давило. Пальцы на пуговицах рубашки промахивались — на третьей я бросил. К чёрту, засну в рубашке.

Чешир спрыгнул с шеи на кровать, прошёл по одеялу к подушке, развернулся трижды на одном месте и лёг. Хвост обвил лапы, жёлтые глаза закрылись. По связи пришло последнее на сегодня —

«Так уж и быть. Спать. Утром паштет. Два раза. Это условие.»

Я лёг. Матрас принял меня — глубоко, с тем ощущением, когда тело перестаёт бороться с гравитацией и сдаётся ей. Одеяло пахло чистым бельём и слабой хвоей. Запах, домашний и незнакомо-домашний, обволакивал и гасил мысли одну за другой.

Катя легла рядом. Повернулась на бок. Положила ладонь мне на грудь. Ладонь тёплая, сухая. От неё шло лёгкое покалывание — то самое, электрическое, знакомое каждый раз, когда она касалась меня на эмоциях. Молния в пальцах. Щекотная, как предупреждение о грозе. Она может прийти. Может обойти стороной.

Катя молчала. Её пальцы на моей груди сжались. Покалывание усилилось — мелкое, горячее, на грани приятного. Она думала. Я чувствовал, как в ней формируется мысль. Тяжёлая, с весом решения, принятого до того, как его произнесли вслух.

— Я завтра останусь, — сказала она. — В поместье.

Это звучало как предложение. Означало — решение. В её голосе не было вопросительной интонации. Она останется, она будет наблюдать, и дочь Ломовых проведёт утро под взглядом дочери Каца. Мне даже не нужно было просить.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, рыцарь. — Она убрала ладонь с моей груди, перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку. Голос стал глуше, сонным. — Спи. Ты на ногах не стоишь.

Я закрыл глаза. Темнота пришла мгновенно, плотная и тяжёлая. Последняя мысль была о том, что четверг наконец закончился. Пятница началась где-то между парком и парковкой. Сейчас, в три часа ночи, в баронском поместье, с котом в ногах, рыжей на плече и дочерью враждебного рода за стеной, я мог перестать думать.

Тело провалилось в сон, как камень в воду. Без сновидений. Без переходов. Без той полудрёмы, где мозг продолжает перебирать события. Просто темнота. Тишина. Четыре часа, где не существовало ни Максима, ни Ломовых. Ни тринадцати нитей, пульсирующих где-то на дне сознания. Ни женщины за стеной, прячущейся от своих или чужих. Ни рыжей рядом, чья ладонь минуту назад щекотала молнией. Ничего.

Четыре часа.

Потом свет.

Серый утренний свет пробился через щель в шторах. Упал полосой на пол. На стену. На моё лицо. Глаза открылись сами, рывком. Первую секунду я не понимал, где нахожусь. Камень и дерево, запах можжевельника и чужой потолок. Вторая секунда вернула всё на место. Я был в поместье, в спальне. Была пятница, Катя спала рядом. На животе, лицо в подушку. Рыжие волосы разметались по белой наволочке. Одна рука свисала с кровати, пальцы почти касались пола. Дышала ровно, проваленно — сон держал крепко. Чешир переместился ко мне в ноги, свернулся чёрным бубликом и посапывал. Белое пятно на груди поднималось и опускалось в такт.

Густая утренняя тишина загородного дома. Птица за окном перебирала ноты. Ветка скребла по стеклу. Где-то внизу, на первом этаже, Яков двигал посуду по столу, тихо, аккуратно. Его бесшумие было фирменным знаком и самым громким звуком в этом доме.

Телефон.

Вибрация на тумбочке, рядом с магическим светильником. Короткая, настойчивая, с тем тактильным нажимом, отличающим входящий звонок от сообщения. Я протянул руку, и экран осветил пальцы голубым.

На экране высветилось имя «Максим Драгомиров».

Я смотрел на буквы, и губы растянулись сами. Ну вот. Как и думал.

Интересно, это он сам набрался смелости позвонить, или Элизабет стоит рядом и держит его за ухо?