— Ром, — Женя заговорил первым, когда мы прошли метров тридцать по тротуару по направлению к машине. Голос звучал глуше ночью, без фонового шума города, без машин, только наши шаги и далёкий гул чего-то промышленного на горизонте. — А если его завалили?

Я не сбавил шаг. Вопрос был правильный — тот, который висел между нами с момента, как мы вышли из пентхауса, просто ни один не произносил его вслух.

— Если его завалили, то его уже завалили, — хмыкнул я. — Если ты о том, почему мы всё складываем на завтра, день у меня был конченый, это первое. Но есть второе, и оно важнее: посмотри вокруг. Здесь нет гвардии. Нет охраны его отца. Ни одного человека, ни одной машины с гербом Драгомировых. Улица пустая. Парк пустой. Двор пустой.

— И что это значит?

— Это значит, что на Виктора Михайловича никто не давит. Прошло больше четырёх часов, а Драгомиров-старший даже не знает, что сын пропал. При похищении наследника графского рода первым делом начали бы давить на отца — предъявлять условия, требовать. Это было бы сделано ради него, ради его денег и его связей. Но тишина. Полная тишина.

Женя помолчал, переваривая. Мы шли вдоль ограды парка, и деревья за ней стояли тёмной стеной, неподвижные, мокрые, с тяжёлыми кронами, которые поглощали звук.

— Ну, — он пожал плечами, — а зачем вообще нужен наследник рода? Чтобы что?

— Вот и я про это. Виктор Михайлович далеко от старости. Может родить другого наследника. Со второго раза, с двенадцатого — родит. К нему в род побежит любая, ради статуса и графского герба. Под него ляжет первая попавшаяся дура, и через девять месяцев у него будет новый наследник. Это графский род, тебе ли не знать, там очередь стоит. Максим — ценность, но заменимая. Значит, дело в самом Максиме. В чём-то, что он знает, что он может, или в чём-то, чего от него хотят.

— Тут я с тобой согласен, — кивнул Женя. Помолчал, шагая рядом, потом. — А если он прямо сейчас в опасности?

— Если он прямо сейчас в опасности, мы всё равно ничего не сделаем. Сегодня ночью — ничего.

— В смысле? Мы можем сообщить его отцу, и через час здесь будет целая…

— И что мы получим? — Я не дал ему договорить. — Приедет бригада, начнёт искать. У нас есть зацепка — Костя Ермаков и какая-то женщина. Больше ничего. Если мы звоним отцу, через полчаса сюда приедут люди Драгомирова, оцепят район и начнут прочёсывать — вслепую, без направления, без имён. Службы поднимут камеры. — Я посмотрел на Женю. — Камеры, Жень. Тебе напомнить? Меня выкрали средь бела дня, возле своего офиса, возле торгового центра, который обвешан камерами со всех сторон.

— И тебя не смогли найти, — тихо сказал Женя.

— Карловы пытались. Я верю в их попытку, у них ресурсы, люди, связи. Если меня, простого барона, выкрали и камерами с охраной найти не смогли, то подумай: тот, кто решился украсть графского наследника — наследника рода, про чьи возможности знает весь Серпухов, ты думаешь, он не подготовился? Это люди того же уровня, что увели меня. Или выше.

— Да, — Женя кивнул. — Логика понятна. Вопросов больше не имею.

Мы прошли ещё метров двадцать. Фонарь на углу «Паруса» бросал жёлтое пятно на тротуар, и в этом пятне я увидел свою тень — длинную, тонкую, скользящую по мокрому асфальту. Воздух был сырым и металическим — то ли от ограды, то ли от решёток ливнёвки под ногами.

— Ещё одно, — продолжил я. — Когда я поднял ту бумажку и считал Максима, там не было паники. Ни страха, ни боязни за свою жизнь. Констатация факта: перед ним стоит та, кого он ожидал здесь увидеть. Ожидал, хотя не должен был, потому что ему позвонил Костя, и он шёл к Косте. Его это скорее раздражало, чем пугало.

— Ну, — Женя хмыкнул, — это было до того, как всё пошло не по плану.

— Может быть. Но человек, который боится за жизнь, думает иначе. У страха другой вкус на предметах, Жень. Я его знаю. Здесь его не было.

Мы свернули к подъезду. Мазда стояла, где я её помнил, — чёрная, с росой на капоте, тускло блестевшая в свете подъездного фонаря. И рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу на мокром асфальте, стояла Света.

Куртка застёгнута до подбородка, сумка через плечо, руки в карманах. Она увидела нас метров за пятнадцать и подошла ближе к машине — быстро, как человек, который мёрзнет и устал ждать. Каштановые волосы были убраны под капюшон, и лицо в тени выглядело острее, чем в пентхаусе, — скулы, подбородок, тёмные провалы глаз.

— Кстати, — Женя понизил голос, когда до Светы оставалось шагов десять. — Насчёт неё. Тебе не кажется странным? Живёт в Подольске — а сидит у Элизабет до двух ночи.

— По дороге разберёмся, — сказал я. — Думаю, к нам сейчас прилетит интересное предложение.

— Какое?

— Увидишь. Она чего-то боится. По повадкам видно, ей нужна защита сейчас, и она не причастна к пропаже Максима.

— Это из чего ты взял?

— Она была сегодня у Элизабет не потому, что Максим должен был пропасть. Она хотела остаться на ночь — планы поменялись, когда мы заявились. По дороге услышим что-нибудь вроде «не подскажете, где можно переночевать» или «не знаете ли съёмную квартиру». Она ищет, где спрятаться.

— А то, что она знает Максима?

— Помнишь, как она встала на его защиту? Вскинулась, начала объяснять — домашний, всегда звонит, если задерживается. Она знакома с ним ближе, чем думает Элизабет. Может, дружит напрямую. Может, ещё что-то. Но к похищению — нет.

— Слушай, Ром, — Женя покачал головой, — ты странно всё это раскладываешь. Мне от твоей логики иногда не по себе.

— Не понимай. Просто поверь. — Я остановился за три шага до Светы и посмотрел на Женю. — Если Максима должны были убить — его уже убили, прошло четыре часа. Если похитили ради отца — здесь бы работала бригада. А если ему сейчас угрожает опасность — мы его сегодня ночью не найдём. Даже с отцом и его людьми — не найдём. Завтра, с зацепками и именами, — шанс есть. Сегодня — нет.

— Принял, — согласился Женя. — Едем.

Света стояла у пассажирской двери и смотрела на нас. Взгляд — тот же, что в пентхаусе: внимательный, оценивающий, с лёгким прищуром. Она слышала, как мы подходили, и по тому, как она чуть выпрямилась и убрала руки из карманов, я понял, ждала не просто машину. Ждала решения.

— Спасибо, что подвозите, — сказала она. Голос ровный, собранный, без лишней благодарности. — Элизабет легла. Я закрыла за собой.

— Садись, — Женя разблокировал Мазду брелком, и машина мигнула фарами, на секунду залив парковку жёлтым. — Назад или вперёд?

— Назад, если можно.

Я сел на переднее пассажирское. Женя — за руль. Света устроилась сзади, положила сумку на колени и пристегнулась. Щёлкнул ремень, и в салоне стало тихо — та плотная, обитая тишина нового автомобиля, в которой слышно каждый вдох.

Женя завёл двигатель. Мазда тронулась мягко, почти бесшумно, вышла с парковки и свернула на дорогу. Фонари потекли за окном — жёлтые, размытые, один за другим. Город спал. Редкие окна горели в панельках вдоль дороги, и в одном из них мелькнул силуэт, человек стоял у окна посреди ночи, смотрел наружу. Бессонница или ожидание — и то и другое я знал.

Я достал телефон. 02:04. Пятница. Четверг всё-таки закончился, незаметно, где-то между парком и парковкой.

— Света, — сказал я, повернувшись вполоборота. — Куда в Подольск? Какой адрес?

Пауза. Короткая, меньше секунды, но я её поймал — та заминка, которая бывает, когда человек готовился к вопросу и всё равно не может ответить сразу.

— Улица Кирова, двадцать три.

— Понял. Жень, навигатор нужен?

— Нет, — Женя качнул головой. — Знаю дорогу. Через объездную быстрее будет, по трассе пробок нет.

Мы выехали из жилого массива на широкую дорогу. Фонари здесь стояли чаще, и в их свете асфальт блестел, мокрый, с длинными отражениями. Встречных машин — одна за три минуты, грузовик, ушедший в левый ряд.

Я ждал. Считал секунды. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…

— Роман, — сказала Света сзади. — Можно вопрос?

Двадцать одна секунда от выезда на трассу. Быстрее, чем я ожидал.

— Давай.

— Вы не знаете случайно… — она помолчала, и я услышал, как она сглотнула. Горло сжато, слова идут через усилие. — Где в Серпухове можно снять квартиру на ночь? Посуточно. Я… мне, наверное, лучше не ехать домой сегодня.

Я не повернулся. Смотрел в лобовое стекло, на дорогу, на мокрый асфальт, на огни фонарей, скользящие навстречу. Женя рядом усмехнулся — коротко, одним выдохом через нос. Я заметил краем глаза, как дёрнулся уголок его рта. Угадал. Он тоже услышал.

— Не в Подольск? — спросил я.

— Нет. Если честно — нет. Мне… — Она оборвала фразу. Тишина в салоне стала гуще. — Мне сейчас лучше не появляться дома.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. Света сидела прямо, руки на сумке, пальцы чуть сжаты. Лицо — спокойное, но челюсть напряжена, и глаза блестели в отражённом свете фонарей. Она держалась так же, как в пентхаусе — собранно, ровно, с тем видом, который бывает у людей, привыкших справляться молча. Только кончики пальцев подрагивали на молнии сумки — мелко, едва заметно.

— Света, — я посмотрел в зеркало заднего вида. — Ты боишься кого-то конкретного?

Пауза. Длиннее предыдущей. Мазда плыла по ночной трассе, фонари считали метры, и каждая секунда тишины говорила громче слов.

— Да, — сказала она наконец. Тихо, почти шёпотом. — Да, я боюсь кого-то конкретного.

Я не стал давить. Ночь, машина, незнакомый мужчина, она и так сказала больше, чем планировала. Давить сейчас — значит закрыть дверь, которая только приоткрылась.

— У меня есть поместье, — сказал я. — Баронское, за Серпуховом, по дороге в сторону Москвы. Я еду туда сейчас. Там есть комнаты, постельное бельё, горячая вода и дверь с замком. Если тебе нужно переночевать, можешь остаться там. Никто не узнает, где ты.

Тишина. Женя вёл машину и молчал — без лишних взглядов, без комментариев. Правильное молчание, в котором нет вопросов.

— Вы серьёзно? — Света спросила это так, будто проверяла ловушку на прочность. Голос осторожный, с тем оттенком недоверия, который бывает у людей, которым слишком часто предлагали помощь с условиями.

— Серьёзно. Комната, замок, тишина. Утром разберёмся с остальным.

— Я… — она замолчала. Я видел в зеркале, как она прикусила нижнюю губу — мелкое, быстрое движение, сразу спрятанное. — Спасибо. Если это правда не будет проблемой.

— Не будет.

Женя перестроился в левый ряд, обогнал фуру с номерами из Тулы, вернулся обратно. Мазда шла ровно, мотор гудел на низких оборотах, и этот гул был единственным звуком в салоне — три человека, ночная трасса, и каждый думал о своём.

Я думал о Свете. О том, от кого она прячется и почему именно сегодня. О том, что она знает о Максиме больше, чем сказала, и о том, как связаны её страх и его исчезновение. Совпадение — может быть. Но в моей практике совпадения были редкостью, а связи — закономерностью.

Я думал о Максиме, который шёл по ночному парку к человеку, которому доверял, и увидел женщину, которую ожидал и боялся увидеть. О Косте Ермакове, одногруппнике из мужской экономической академии, которого использовали как приманку. О звонке в 20:07, о трёх фразах — «Да», «Когда?», «Хорошо, десять минут» — и о том, что человек, произнёсший эти фразы, ушёл из дома без телефона, без ключей, без кошелька, уверенный, что вернётся через десять минут.

Не вернулся.

Фонари за окном стали реже. Мы выехали за город, и темнота обступила дорогу — плотная, осенняя, с запахом мокрой земли, который пробивался даже через закрытые окна. Поля по сторонам, лесополоса на горизонте, и звёзды — их не было видно из города, а здесь они проступили, мелкие, россыпью по чёрному. От них тянуло холодом, как от конденсата на потолке.

— Минут пятнадцать, — сказал Женя, — и будем на месте. Утром во сколько? В шесть?

— Как проснёмся, так и созвонимся, — сказал я.

— Ром, — Женя бросил на меня короткий взгляд. — Серьёзно? «Как проснёмся»? Может, хотя бы в шесть?

— Жень, подумай. Куда мы в шесть утра пойдём? Камеры парка — это город, муниципальный пульт. Люди на работу приходят к девяти. В девять они придут, сядут, кофе нальют, придут в себя. Минут пятнадцать, полчаса — на поболтать, потрещать, посмотреть новости. До полдесятого они как люди вообще функционировать не начнут. Придём раньше — провозимся дольше, будем стоять и ждать, пока кто-то проснётся и найдёт того, кто имеет доступ к записям.

Женя помолчал. Мазда мягко покачивалась на стыках загородной дороги, и свет фар выхватывал из темноты то столбик, то куст, то кусок обочины с пожухлой травой.

— Идеальное окно — ближе к одиннадцати, — продолжил я. — К этому времени утренние дела заканчиваются, у охраны появляется безделье. Они уже проснулись, уже выпили кофе, уже обсудили всё, что хотели обсудить. Вот в это окно и нужно заходить — перед обедом, когда им скучно и они готовы поговорить. Придём к одиннадцати, к двенадцати — получим то, что нужно. Если проспим и это — следующее окно часам к трём. Потому что с двенадцати до часа обед, после обеда им ещё часик нужно полежать, прийти в себя. Раньше трёх к ним соваться бессмысленно.

— Ром, — Женя покачал головой. — Ты так говоришь, как будто вообще не переживаешь за Максима.

— Я уверен, что с ним всё в порядке. — Я сказал это ровно, без нажима, и сам удивился, насколько верил в собственные слова. — Утром, скорее всего, нам позвонит сам Максим. Начнёт оправдываться и просить, чтобы мы никому ничего не рассказывали. — Я повернулся вполоборота, так, чтобы видеть Свету в зеркале. — Ты, думаю, тоже понимаешь, что не стоит такие вещи обсуждать с кем-то. С Элизабет — в том числе.

— Да, — сказала Света. — Да, конечно.

Голос спокойный. Слишком спокойный для человека, который двадцать минут назад признался, что боится кого-то конкретного. Она или соглашалась на автомате, или знала о ситуации Максима больше, чем показывала. Оба варианта стоило запомнить.

Света молчала на заднем сиденье. Я не оборачивался, но чувствовал, она расслабилась. Чуть-чуть, на полтона, как человек, который понял, что сегодня ночью ему не нужно больше решать. Кто-то решил за неё, и этот кто-то не потребовал ничего взамен.

Если посмотреть со стороны, звучало бы странно, оставаться на ночь в незнакомом доме, у незнакомого мужчины за несколько минут общения. Но, видимо, ее день не задался также как и мой. Такой же трудный четверг? Проснулась с идеей остаться переночевать у Элизабет, а тут пропал Максим, и возможность быстро накрылась. И сейчас она рискует ехать и пережидать ночь в новом незнакомом месте. Хотя, не таком ли уж не знакомом? Элизабет в опасности сразу позвонила мне, значит, доверяет, я детектив, с напарником, не один. Если учитывать правило шести рукопожатий, то она даже ближе чем шестой человек, по факту — второй. Так что, можно считать едет к знакомому. Посмотрим, как она будет себя вести.

Фары высветили ворота — кованые, высокие, тёмные на фоне леса. Я выщелкнул ремень.

— Я открою.

Вышел. Воздух ударил в лицо — холодный, влажный, лесной. Замок на воротах поддался с первого поворота, Яков его уже заменил, старую цепь и ржавчину уже убрал. Створка пока еще шла тяжело, со скрежетом, который был тише прежнего, но всё ещё вгрызался в зубы. Вторая — легче.

Я махнул Жене. Мазда проползла в проём, фары ткнулись в мощёную каменную дорогу, с травой в швах. Я сел обратно, и машина покатилась по дороге через лес. Дубы сомкнулись над нами, фары выхватывали стволы, ветки, полосы мха на камне. Ночью лес выглядел иначе — гуще, плотнее, и тени деревьев ложились на дорогу как решётка.

Света на заднем сиденье выпрямилась. Я видел в зеркале, как она прижалась к стеклу, разглядывая темноту за окном.

— Куда мы едем? — заволновалась она. Голос напрягся.

— Поместье в лесу, — пояснил я. — Ещё метров двести.

Фары мазнули по обочине — и справа, между деревьями, блеснули два маленьких глаза. Света дёрнулась.

— Там кто-то…

— Тимошка, — ответил я. — Сторожевой кабан.

— Кабан⁈

Тёмная туша выступила из-за дуба, фыркнула — громко, влажно, как простуженный бык, и потрусила вдоль дороги рядом с машиной. Женя усмехнулся, коротко, одним углом рта.

— Тимошка, — повторил я. — Живёт на территории. Людей не трогает. В основном.

Света молчала. По тому, как она отодвинулась от окна, «в основном» её не успокоило.

Деревья расступились. Мощёная площадка перед фасадом, фонтан — сухой, тёмный — и дом за ним. Ночью особняк казался ещё массивнее: каменная громада с башенками по углам, тёмные окна, и только одно горело на первом этаже. Тёплый свет из-за занавески.

Женя остановил машину у ступеней.

Двигатель работал на холостых, и в его гуле я услышал, как Света на заднем сиденье расстегнула ремень — щелчок, короткий, финальный.

— Жень, — я открыл дверь. — Спасибо. Езжай к Оле. Как проснёшься — набери.

— Добро, — хмыкнул Женя. И после паузы, тише. — Ром. Если Максим не позвонит?

— Позвонит, — сказал я. — Спокойной ночи.

Я вышел. Света вышла следом, тихо закрыв дверь. Мазда моргнула фарами — Женя, прощаясь — и тронулась, развернулась на площадке, и красные огни задних фонарей уплыли в тоннель дубовой аллеи, уменьшаясь, пока не исчезли за поворотом.

Тишина. Абсолютная, загородная, в которой слышно, как капля падает с ветки на камень. Тимошка фыркнул где-то в темноте, за фонтаном, и затих.

Света стояла у ступеней, прижав сумку к груди, и смотрела на дом. Я видел её лицо в свете единственного окна — растерянное. Это было не то, что она ожидала, когда слышала «баронское поместье». Или именно то, но в масштабе, к которому она оказалась не готова.

Я поднялся по ступеням. Пять штук, каменные, широкие. Достал ключ — тяжёлый, латунный, с гербом, который я до сих пор не привык считать своим.

Дверь открылась раньше, чем я вставил ключ в замок.

Яков стоял в проёме — прямой, в тёмном жилете, руки за спиной. За его плечом, в глубине холла, на нижней ступеньке лестницы сидела Катя — в моём халате, с мокрыми рыжими волосами, собранными в узел. А на её коленях лежал Чешир и смотрел на меня жёлтыми глазами, в которых было написано одно слово.

«Паштет.»

— Добро пожаловать, Роман Аристархович, — сказал Яков. Взгляд скользнул по Свете — короткий, оценивающий, без вопросов. — Гостевая комната также готова.