Ограда парка начиналась через сотню метров от угла «Паруса». Низкая, металлическая, с завитками наверху, покрашенная в чёрный так давно, что краска пошла пузырями и местами облупилась до ржавого. Фонари вдоль тротуара горели через два на третий, и в промежутках темнота ложилась пластами, с запахом прелой листвы и сырой земли.

Женя шёл справа, чуть сзади, и я слышал его шаги по асфальту — ровные, тяжелее моих, с лёгким скрипом подошвы на каждом втором шаге. Новые кроссовки, видимо купленные вместе с Маздой — в тот же заезд по магазинам, в том же порыве обновить всё разом.

Мы прошли мимо последнего работающего фонаря, и темнота сомкнулась. Началась зона парка, но мы пока были с его внешней стороны. Глаза привыкали секунд десять, потом проступили контуры: ограда слева, тротуар под ногами, силуэты деревьев за оградой, впереди виднелась аллея, скамейки, мусорная урна.

— Ром, — сказал Женя. Голос прозвучал в темноте, и я поймал себя на том, что автоматически снизил шаг, чтобы разговаривать тише. — Что мы вообще ищем?

— Всё, что угодно.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, Женёк. Хоть что-нибудь. Следы борьбы, кровь, оброненная вещь, сломанная ветка. Любая зацепка, которая покажет, что он здесь проходил и что с ним произошло что-то, кроме прогулки.

Женя помолчал. Я чувствовал, как он подбирает слова, и это было непривычно — Женя обычно говорил быстро, на выдохе, и только в серьёзных разговорах замедлялся.

— Ты думаешь, его могли избить? Или затащить куда-то?

— Не знаю. Ты что-то знаешь про Максима? Все-таки ты княжич, а он граф, может у тебя есть что-то по нему? Общие посиделки? Учеба? Одни и те же знакомые?

Женя помолчал, и я уловил, как сменился ритм его шагов — замедлился, стал тяжелее. Он вспоминал.

— Максим тренирован, — он поджал губы. — Серьёзно тренирован. Я, до того как из дома свалил, слышал про это. Бывали такие шуточные дуэли, знаешь, когда молодые наследники выясняют, кто круче. Так вот Максим из тех, кто их выигрывал. Все, насколько я помню. И еще кое-что. Его ни разу не положили.

— Рукопашник?

— Рукопашник. И маг, хоть я точно не знаю какой именно школы. Его отец этим занимался серьёзно. Виктор Михайлович из тех людей, которые считают, что наследник графского рода должен уметь и баланс свести, и челюсть сломать.

Я переварил это. Максим Драгомиров — тренированный боец, маг, графский наследник, который не проиграл ни одной дуэли. И кто-то его взял. Либо этот «кто-то» был сильнее, либо Максим пошёл добровольно, потому что доверял.

— Значит, если его похитили, это были не случайные гопники, — задумчиво проговорил я.

— Случайные гопники на графского наследника вообще не полезут, — Женя фыркнул. — А если полезут, потом будут жалеть долго и мучительно.

— Вот что меня цепляет, Жень. Если Максим такой, каким ты его описываешь, и его всё-таки взяли, он бы оставил след. Он ведь не дурак. Влюблённый — да, я это видел, когда он смотрел на Элизабет, там глаза как у телёнка. Но мозги у него работают, и отец его этому тоже научил.

Я смотрел по сторонам, пока говорил. Тротуар, бордюр, полоска газона между бордюром и оградой. Под ногами — мелкий гравий, местами асфальт. Мусор обычный: окурок, смятая пачка от чипсов, пластиковая крышка от стакана. Городской шум — далёкий, ровный, и тишина здесь, у парка, казалась натянутой, как мембрана барабана.

— Ром, — сказал Женя, и в голосе было что-то новое, что-то, чего я от него не ожидал. — А ты вообще зачем впрягся именно сейчас? Посреди ночи, бросил Катю, поехал на другой конец города. Почему не дождался утра? Драгомиров тебе кто?

Хороший вопрос. Я задал бы себе такой же, если бы имел привычку задавать себе вопросы в час ночи посреди тёмного парка.

— Драгомировы мне торчат одно условное желание, — пояснил я. — С моего первого дела наследник пообещал, что их род выполнит одно мое желание, в пределах дозволенности, конечно. Уверен, он рассказал об этом обещании отцу, таким не разбрасываются без осведомления семьи. И сейчас, если я найду Максима до того, как Виктор Михайлович вообще узнает, что его наследник пропал, появляется шанс, что сыночек будет должен мне лично дополнительно, отдельно от отца. Это в его же интересах.

— На хрена тебе два желания от одного рода?

— Одно — от отца, родовое. Второе — личное, от Максима. Два независимых рычага в одном графском роду, каждый по отдельному долгу. Выглядит перспективно.

— Понимаю, — сказал Женя, и я уловил в его голосе что-то похожее на уважение. Или на удивление, с Женей иногда трудно отличить одно от другого, особенно когда он пытается это скрыть. — Тебя послушать, так ты больше шахматист, чем детектив.

— Шахматист, который ходит пешкой и притворяется, что не видит ферзя. Просто у этой пешки длинная память.

Мы шли. Фонарь — далеко позади, следующий — далеко впереди, и между ними мы двигались в полумраке, по которому глаза уже привыкли ориентироваться. Ограда парка тянулась слева, за ней стояли деревья — липы, кажется, с тяжёлыми кронами, и от них тянуло сыростью и чем-то сладковатым, прелым. Кроны слегка шумели от порывов редкого ветра и полностью перекрывали ночной гул города. Создавалось ощущение отрезанности и прогулки в глубокой лесной части, а не в нескольких шагах от городского парка.

— Кстати, — начал Женя. Тон сменился, стал легче, но с подтекстом, который я узнал. Так он подбирался к темам, которые считал важными, но не хотел начинать в лоб. — Я тебе давно хотел сказать. Ты, может, не в курсе, но мой отец говорил, что про тебя начали ходить разговоры.

— Какие разговоры?

— В высших кругах. После того, как тебя похитили и вытащили из этих… из клетки.

Я повернул голову. Женя смотрел перед собой, и в слабом свете далёкого фонаря его лицо было серьёзным, с тем выражением, которое появлялось, когда он говорил о вещах, связанных с его семьёй и статусом.

— Мы с ним разговариваем иногда, и он сказал, что лучше бы с тобой не связываться. Он ничего против тебя не имеет, Ром, если что. Но говорит, вокруг тебя что-то начинает закручиваться. Люди обращают внимание. Те люди, которые обычно внимания не обращают ни на кого ниже графского ранга.

Я переварил это молча. Ночной воздух холодил горло, и я чувствовал, как от каждого вдоха по грудной клетке расходится зябкая волна мурашек.

— Кстати, — Женя покосился на меня, — ты так и не узнал, кто это был?

Я качнул головой.

— Может, ты кого то подозреваешь? Не спрашивал отца, может у него есть какие-то предположения или подозрения? Может кто-то последнее время давал поводы или вел себя необычно?

— Спрашивал. Он мне ничего не говорит. «Не лезь в это» — его любимая фраза, когда ответ ему не нравится. Мы тогда оба с Катей звонили, я отцу, Катя своему. Нам обоим перезвонили, сказали, что ты свободен. Кто именно дёрнул за нитку — молчание.

— Кто-то из ваших отцов, — сказал я.

Князь Решетников или барон Кац. Оба могли. Оба имеют ресурсы и связи. Оба сильные. И оба промолчали, когда можно было забрать себе заслугу. Это настораживало больше, чем само похищение.

— А Катя что говорит?

— Ничего внятного. Кто-то позвонил, кто-то решил вопрос, нас поставили перед фактом. Стандартная аристократическая схема, решение принимается наверху, вниз спускается результат. И вопросы никто не задает.

Мы наконец дошли до входа в парк. Ворота — открытые, декоративные, створки разведены и зафиксированы стопорами в асфальте. За ними начиналась аллея, вымощенная плиткой, и первая скамейка стояла метрах в пяти, под фонарём, который горел — тусклым, мутным, желтоватым светом. Людей не было. Не удивительно, в такое время.

Я остановился у ворот. Посмотрел на землю. Привычка — в каждом новом месте первые десять секунд уходят на пол. Люди роняют вещи, и они могут рассказать о том, что произошло.

Плитка у входа — стандартная, серая, с тёмными пятнами от жвачки и старых плевков. Справа от ворот — урна, металлическая, переполненная. Стаканы, салфетки, пакеты. Слева — газон, и на газоне, у самого бордюра, в траве — окурки, фантик от конфеты, какая-то бумажка.

Женя встал рядом. Руки в карманах, подбородок чуть опущен, тоже смотрел вниз, и я отметил, что он учится. Совсем немного рядом со мной, и уже смотрит на пол при входе в новое место.

Мы вошли. Аллея тянулась прямо, метров на двести, и терялась в темноте за пределами фонарей. Скамейки по бокам — через каждые двадцать метров, деревянные планки на чугунных ножках. Деревья стояли плотно, их кроны смыкались над аллеей, образуя тоннель, и в этом тоннеле звуки гасли, как в обитой войлоком комнате.

Я шёл медленно. Смотрел по сторонам, на плитку, на бордюр, на траву у скамеек. Женя шёл рядом, и его дыхание было чуть чаще обычного — адреналин, ночной парк, пропавший человек. Тело готовилось, даже если голова говорила «всё нормально».

— Ром, — Женя кивнул вперёд. — Что мы ищем конкретно? Ты говоришь «всё что угодно», но мне нужен хотя бы примерный объект. Я не профайлер, я не знаю, на что смотреть.

— На то, что не вписывается в общий фон, — сказал я. — Мусор, который выглядит свежим. Вмятина на газоне, которой быть не должно. Пятно на скамейке. Обрывок ткани на ветке. Всё, что заставит тебя остановиться и подумать: а это тут откуда?

— Понял.

Мы прошли первые три скамейки. Пусто. Стандартный городской мусор, ничего необычного. На четвёртой скамейке лежал забытый зонт — женский, с цветочным рисунком, мокрый от росы. Не наш маршрут — зонт лежал здесь давно.

Пятая скамейка. Шестая. Фонарь горел над седьмой — ярче остальных, и в его свете я видел аллею отчётливо: плитка, бордюр, газон. Ничего.

Я начинал думать, что Женя прав, и четыре с лишним часа — слишком много. Что бы тут ни произошло, следы могли затоптать, подмести, унести.

Между восьмой и девятой скамейками я увидел что-то на бордюре. Маленькое, светлое, прижатое к краю плитки. Я замедлил шаг.

— Женя.

— М?

— Стой. — Я опустился на корточки. — Посвети телефоном.

Женя достал телефон, включил фонарик. Луч упал на бордюр. Бумажка — маленькая, сложенная, размером с фантик от конфеты. Белая, чуть помятая, лежала у самого края плитки, как будто кто-то бросил её на ходу и она скатилась к бордюру.

— Мусор, — хмыкнул Женя.

Я не ответил. Смотрел на бумажку и чувствовал, как внутри что-то щёлкнуло — тот механизм, который за годы работы научился отличать «просто мусор» от «мусор, который лежит не так». Бумажка была слишком белой. Слишком чистой для парка, где всё покрывалось росой и пылью за часы.

— Подержи свет.

Я вытащил правую руку из кармана куртки. Пальцы обожгло ночным воздухом, кожа стянулась от холода. Давай-ка проверю. На всякий случай — может, это Максим.

Коснулся бумажки кончиками пальцев.

Дар сработал, и я ожидал шума — обычного мусорного фона из десятков случайных прикосновений. Получил другое. Голос — мужской, молодой, знакомый. Максим Драгомиров. Тихий, без надрыва, словно думал на ходу, между шагами.

«Я так и знал, что это будет она. Костя, мой одногруппник из универа… Он бы сам не стал. Значит, она его…»

Обрывок. Мысль оборвалась, в голове осталось эхо — голос Максима, горечь узнавания. Костя — приманка. Женщина — цель.

Считывание было бледным. Кольцо на пальце не дало привычного усиления, я ожидал, что перстень рода хоть немного обострит сигнал, как получилось с другими предметами после активации баронства. Здесь — ничего. Либо я плохо старался, либо Максим бросил бумажку машинально, без сильного эмоционального всплеска, и мне просто повезло поймать обрывок.

Я разжал пальцы. В висках коротко стукнуло — лёгкий откат, считывание было коротким. Как будто кто-то надавил на затылок ладонью и отпустил.

— Ром? — Женя присел рядом, фонарик горел. — Ты чего замер?

Я выдохнул через нос. Дал голове несколько секунд, чтобы чужой голос ушёл.

— У нас есть зацепка, — сказал я.

— Какая зацепка? Это всего лишь бумажка.

Женя смотрел на меня снизу — в свете фонарика тени под скулами, прищур.

— Твой дар, что ли? — он хмыкнул. — Ты можешь понимать что-то от бумажек и строить гипотезы?

— Я тебе в подробностях про свой дар никогда не объяснял. Думаю, сейчас как раз самое время. Когда я касаюсь предмета, то считываю последние мысли человека, который его держал. Слышу голосом того человека — мужской, женский, примерный возраст по тембру определяю. Иногда эмоции, иногда обрывки фраз. Чем свежее отпечаток и чем сильнее были эмоции в момент контакта, тем чётче сигнал.

Женя молчал. Фонарик в его руке чуть качнулся, пальцы дрогнули.

— Вот сейчас я тронул эту бумажку и услышал голос Максима.

Тишина. Парк вокруг молчал — ни ветра, ни шагов. Фонарь гудел над головой.

— Серьёзно, — присвистнул Женя. Утверждение, без вопросительной интонации.

— Я не детектив ради вывески и высокой зарплаты или славы.

Он потёр подбородок. Переваривал. Я видел, как в его голове укладывались вещи, все те случаи, когда я делал выводы, которые из простого анализа не вытянешь. Теперь они обретали объяснение.

— Теперь понятно. И что ты услышал?

— Максим шёл сюда встретиться с Костей — одногруппником из университета. Костя его позвал. Но на месте оказалась женщина. Максим подумал: «Я так и знал, что это будет она». Он подозревал, что за Костей кто-то стоит. И оказался прав, Костю использовали как приманку.

— Женщина, — Женя выпрямился. — Значит, за всем стоит женщина.

— Максим её знает. Он подозревал что-то подобное — «так и знал» звучит как человек, который боялся именно этого. Костя — инструмент, пешка. Позвонил, позвал, привёл на место. А дальше события пошли быстро, мысль оборвалась.

Я выпрямился, сунул руку обратно в карман, сжал кулак, разгоняя кровь в пальцах.

— Погоди, — сказал Женя. — Ты кому-то рассказывал про свой дар? Кто-то об этом знает?

— Никому. Катя не знает. Соня не знает, Ксюша тоже. Ты сейчас первый, кому я объясняю в подробностях. Яков знает, но он знал моего отца и работал на род Крайоновых, это другое. К тому же, не думаю, что он в этом замешан. А что?

— Тогда нам просто повезло?

Я почесал бровь. Вопрос хороший, и я сам об этом думал, пока считывал.

— Я думаю, да. Сигнал слабый — без эмоционального всплеска, без нажима. Возможно, Максим просто бросил бумажку на ходу, а мысли шли фоном. Мне повезло.

— А если специально? Если он знает про твой дар?

— Если специально, значит, он догадался, что с ним может что-то случиться, но повернуть обратно уже не мог. Тогда он решил бросить эту бумажку в качестве зацепки, как крошки на пути, чтобы хоть как-то передать информацию и не выдать себя. В первом деле я при нём касался вещей и делал выводы, которые из чистой аналитики не вытянешь. Максим наблюдательный, отец его к этому приучил. Мог сложить два и два. Но в таком случае, у нас было бы хотя бы имя подозреваемой. А этого нет.

Я остановился.

— Итак, подведем итоги, мы знаем, что Максим был здесь. Значит, маршрут верный. — Я посмотрел вдоль аллеи, в темноту за пределами фонаря. — Идём дальше. Если тут одна бумажка с его отпечатком, то могут быть ещё.

Кивок. Мы пошли дальше по аллее — медленнее, внимательнее. Теперь Женя тоже смотрел на бордюры, на траву, на скамейки, а луч его телефонного фонарика скользил по земле перед нами, выхватывая из темноты плитку, камешки, листья.

Парк жил своей ночной жизнью. Где-то в кронах хрустнула ветка — птица или белка, что-то мелкое, ночное, может быть сова. Справа, за деревьями, мигнул свет — окно дома, выходящего фасадом к парку, кто-то за шторой прошёл мимо лампы. Я отметил это машинально — привычка фиксировать источники света, движения, звуки, всё, что меняется вокруг, пока ты идёшь по чужой территории.

Аллея поворачивала. Плавно, дугой, огибая то, что днём, вероятно, было клумбой, а сейчас выглядело тёмным холмиком земли с торчащими палками — подстриженные кусты. За поворотом стояла ещё одна скамейка, и за ней — второй вход в парк, с калиткой и фонарём. Фонарь горел.

Я остановился. Посмотрел на поворот аллеи, на скамейку, на калитку. Если Максима вели, он шёл именно здесь — от «Паруса» через парк, через этот поворот, к другому выходу. Логичный маршрут: далеко от камер, через тёмную зону, к месту, где ждала машина или другой транспорт.

— Жень, — сказал я. — Давай искать камеры.

— Давай. Они в любом случае должны быть тут. Какой парк без камер. На входах, на аллеях, парковые. Если они тут есть, на них может быть Максим. И те, кто с ним шёл. — Женя огляделся. Поднял голову, посмотрел на фонарный столб — и я увидел то, что он увидел: маленькая коробочка под козырьком фонаря, с красным огоньком.

— Есть, — сказал он.

— Есть, — подтвердил я. — Записи хранятся в администрации парка или в городской системе. Утром нужно будет проверить.

— Утром, — повторил Женя, и в его голосе я расслышал ту усталость, которую он не показывал лицом. Адреналин откатывал. Ночь давила.

Я посмотрел дальше — за калитку, на улицу, на тротуар, освещённый фонарём. Пустая улица, пустые тротуары, припаркованные машины. Где-то в этом месте Максим Драгомиров провёл последние четыре с лишним часа, и я стоял посреди ночного парка с бумажкой в голове и двумя подозреваемыми: женщина и Костя, одногруппник из университета.

Два человека. Один маршрут. И камера на столбе, которая, может быть, записала всё — и будет молчать до утра.

Я достал телефон. 01:47. Четверг, который начался с поместья, с Якова, с кристалла, с графини, похищения, прошёл через кабинет канцелярии и выбитую дверь, через уход Ксюши, через покупку машины и ужин при свечах, и вот теперь заканчивался — или не заканчивался — в тёмном парке, с бумажкой от чужих мыслей и пропавшим графским наследником.

— Ладно, — я последний раз огляделся. — Поехали. Сейчас Элизабет наберу, скажу что до завтра тут ловить нечего.

Мы развернулись и пошли обратно по аллее. Я набрал на ходу, она взяла на первом гудке.

— Нашли?

Голос тихий, на выдохе, с тем хрипловатым призвуком, который появляется, когда человек плачет долго и тихо, а потом резко берёт себя в руки.

— Парк пуст, — хмуро проговорил я. — Но есть одна зацепка. Ему звонил какой-то Костя. Знаешь такого?

— Откуда ты знаешь?

— Детективы свои секреты не рассказывают.

Пауза. Я слышал, как она дышит — ровнее, чем минуту назад. Зацепка — это якорь, и люди в панике хватаются за любой якорь обеими руками.

— Костя… — она помолчала. — Костя Ермаков? Они учились вместе в экономической академии. Максим его упоминал пару раз, но я лично не знакома — академия мужская, это было решение Виктора Михайловича, так что я оттуда никого не знаю. Просто слышала имя.

— Ермаков, — повторил я, проговаривая каждую букву про себя. Фамилия зацепилась. — Хорошо. Завтра я его найду. Камеры парка тоже запрошу с утра, раньше всё равно никто не выдаст. Сейчас ложись спать. Утром свяжемся.

— Хорошо. — Её голос дрогнул, но она удержала его ровным. — Рома, подожди секундочку.

Я услышал шорох, она отвела телефон, и до меня долетел женский голос на фоне, приглушённый, быстрый. Света.

— Рома, тут Света спрашивает — вы случайно не в сторону Подольска едете? Она у меня остаться не может, а такси в два часа ночи она боится вызывать…

— В принципе мы едем по трассе в сторону Москвы, — сказал я. — Но через Подольск проезжаем, можем её захватить с собой и довезти до её дома, если что сделаем крюк. Правда, Жень?

Женя кивнул, не задавая вопросов.

— Да, мы можем отвезти ее, — сказал я в трубку.

— Правда? Спасибо, Рома. Она уже собирается. Вы на чём?

— Чёрная Мазда CX-5. У подъезда будем через пару минут.

— Хорошо, она спускается.

Я убрал телефон. Женя шёл рядом и смотрел на меня с выражением, которое в темноте я скорее угадал, чем увидел.

— Света, которая подруга Элизабет, спрашивала не по пути ли нам ехать, — пояснил я. — Не хочет с незнакомцем в такси ехать ночью. Ей в Подольск надо.

— А, — протянул Женя. — Та, что у Элизабет сидела. Каштановая такая.

— Она.

Женя кивнул и больше ничего не добавил. Мы дошли до ворот парка молча, выбрались на тротуар, свернули к «Парусу». Чёрная Мазда стояла у подъезда, холодная, с тонким слоем росы на капоте.

Когда же этот четверг закончится?