Проснулся я тяжело. Сон расплылся, едва я открыл глаза, оставив только обрывки и мутный осадок тревоги: будто Ксюша стоит у стены, как стояла ночью, и я иду к ней через двор, а она всё не приближается, сколько ни иди, и лицо у неё то её, чужое, серое, без черт. Я тянусь рассмотреть — и просыпаюсь. Дрянной сон. Из тех, что не пугают по-настоящему, а оставляют после себя налёт, который не смывается кофе.

Тело отчиталось привычным списком: ныло всё, что ныло вчера, и сверху добавилась та особая ватная усталость, что копится, когда живёшь на износ, не давая себе передышки. Я считал последние дни и сбивался. Слишком много всего даже по моим меркам, а мерки у меня в прошлой жизни были не сахар.

Я полежал минуту, слушая дом. А дом не спал. Внизу, под полом, он гудел стройкой с самого утра: визжала пила, где-то мерно били по металлу, чьи-то голоса перекрикивались на опушке. Тишины спальни хватило ровно на то, чтобы понять, до чего её мало. Я поднялся.

Умылся, быстро пошел в душ, переоделся и спустился вниз. На все у меня ушло от силы минут десять. Я торопился.

Зашел в комнату на первом этаже. Ксюша лежала на кушетке всё так же, на спине, дышала глубоко, лицо у неё было спокойнее, чем ночью, — забытьё перешло во что-то похожее на сон. Яков сидел рядом на стуле, прямой, с тем же лицом, что и шесть часов назад, словно и не вставал.

— Я давал ей сорбент ещё трижды за ночь, как вы и говорили, — сказал он тихо. — По схеме. Пьёт во сне, не просыпаясь. Жара нет, дыхание ровное. Думаю, худшее позади.

«Запаха меньше, — лениво подтвердил Чешир с подоконника, не поднимая головы. — Заметно меньше. Та дрянь из неё выходит, твой старик молодец, отпаивал всю ночь как наседка. Ещё к обеду, глядишь, будет годна для допроса. Хотя я бы на твоём месте не торопился её будить. Спящая она хотя бы не вопит про „они“. А вопящая магичка с утра пораньше — это, Рома, не то, ради чего стоит просыпаться. Кстати, меня еще не кормили, жилет не отходит со своего поста. Даже в туалет не ходил! Прикажи, чтоб меня покормили! В двойном объеме! Я тут и за кота, и за няньку, и за сторожа! Мы так не договаривались! Я приличное животное и несправедливость не поддерживаю! Так что не два, а три паштета, за каждую роль, которую я сегодня отпахал. Ты хоть знаешь, как тяжело мне было? Я кот, а не робот!»

— Иди спать, ночной сторож, — сказал я ему. — Отдежурил.

«Вот это первая разумная мысль за сутки. Принимается. Так, а паштет где? А ладно, потом дашь просто побольше. Кровать! Кровать! Кровааать!»

Он перетёк с подоконника и исчез за дверью.

— Спасибо, Яков, думаю, её уже можно оставить одну.

Он кивнул и поднялся, направляясь на кухню.

— Я как раз хотел проверить, как продвигается наш ремонт, но без вашего разрешения не хотел оставлять свой пост.

Я вышел на террасу. Утро было серое, прохладное, с той ранней сыростью, что оседает на перилах и не спешит уходить. Двор передо мной кипел работой: у ворот доваривали проём под новые створки, рассыпая голубые искры, на северной опушке трактор с надсадным рёвом оттаскивал спиленное, по стене ползали электрики, дотягивая то, что не успели вчера. Где-то перекликались, где-то ругались, где-то роняли железо. Моя крепость росла прямо на глазах, обрастала стенами, проводами, светом, и от этого, против всякой логики, делалось спокойнее — словно каждый забитый штырь и каждый метр кабеля отгораживал меня от вчерашнего.

Яков вынес мне кофе, поставил на перила, рядом — тарелку с горячими, исходящими паром бутербродами.

— Простите, Роман Аристархович, я не успел приготовить более сложный завтрак.

— Все в порядке, Яков, я итак сильно вас загрузил.

— Я только рад быть вам полезным. Столько лет отдыха и простоя, так что сейчас я готов работать и помогать не только сколько вам потребуется, но и сверх меры.

Он опустил голову и тихо ушел.

Я обхватил кружку ладонями, грея пальцы о горячий бок, отхлебнул. Кофе был крепкий, чёрный, такой, как я люблю, и Яков это уже знал, не спрашивая. Тепло пошло вниз, по горлу, и муть в голове начала понемногу оседать, как оседает взбаламученная вода, если дать ей постоять.

Контур я держал фоном, не вслушиваясь, и он сам подсунул мне знакомую тяжёлую кляксу далеко за домом, у задней ограды. Тимошка. Старый кабан, доставшийся мне вместе с поместьем, как и портреты в чехлах, бродил там в зарослях, и недовольство его я чувствовал даже отсюда: вся эта пила, весь этот лязг и чужие люди распугали ему привычную тишину, и он забился в дальний угол своих владений, ворча на весь свет по-кабаньи, переваливаясь от куста к кусту. Я его понимал, как никого. Мне самому хотелось туда же — в дальний угол, в заросли, подальше от шума, который сам же и затеял.

Телефон зазвонил, разорвав утро. Женя.

— Ну как ты там, живой после вчерашнего? — начал он бодро. — Я выспался, голова на месте, готов к подвигам. Заехать?

— Заезжай. — Я отхлебнул кофе. — Тут такое дело, Жень. У меня ночью гостья объявилась. Ксюша.

— Какая Ксюша? — Пауза. — Наша Ксюша? Которая к Демиду ушла?

— Она. Я её встретил сразу, как ты уехал, через лес, она была не в себе. Несла бред, что меня хотят убить. Сейчас отсыпается у меня на первом этаже.

— Так. — Голос у Жени мгновенно сменился, вся бодрость слетела. — Я выезжаю. Сейчас, только штаны натяну. Никуда без меня не лезь, понял? Сорок минут.

Он бросил трубку, не дожидаясь ответа.

Я остался на террасе с кофе, и взгляд мой бродил по двору, по стенам, по строящейся крепости, и постепенно сполз туда, куда я его всё утро не пускал.

Катя.

Она не позвонила. Уехала вчера на рассвете, на три-четыре дня, сонно поцеловав меня на прощание, и за весь день — ни слова, ни строчки. Вчера я и сам был хорош: Света, стройка, потом Женя, офис, Ксюша — на меня свалилось столько, что я ни разу не вспомнил набрать её первым. Уговаривал себя, что не хочу дёргать, не хочу нервировать своими бедами, у неё там своё — отец, сватовство, выставка, чужой город, лица, перед которыми надо держаться. Пусть отдохнёт от меня и моих неприятностей хоть несколько дней.

Так я себе говорил. А молчание её всё равно начинало тихо царапать где-то под рёбрами, в том месте, которое не слушает доводов.

Я повертел телефон в руке. Утро — она может ещё спит, если вчерашний день закончился поздно. Разбужу, напугаю звонком, она решит, что что-то стряслось. С другой стороны, мы же договорились: всегда знать, как достать друг друга. Она своё условие выполнила, записку с телефонами оставила. Я поколебался ещё секунду и решил рискнуть. Если спит — извинюсь, делов-то.

Нажал вызов, поднёс к уху.

Гудки. Один. Второй. Третий. Длинные, ровные, в пустоту. До конца — и сухой щелчок сброса на автоответчик, её голос, записанный, чужой: «Оставьте сообщение».

Я отнял телефон от уха, посмотрел на экран, на её имя. Спит, наверное. Может вчера набегалась, отключила звук. Спит. Всё нормально.

Я сказал себе это дважды, чтобы поверить, и убрал телефон в карман.

Женя домчал даже быстрее обещанного — минут через тридцать Мазда уже урчала у ворот, и он протискивался в калитку щита, чертыхаясь на торчащую арматуру.

— Ну и порядки у тебя, — буркнул он, выбравшись. — В собственный дом боком лезешь, как контрабандист. Ворота-то когда?

— Обещали сегодня привезти.

— Давно пора. — Он огляделся, присвистнул на разросшуюся за утро стройку. — Слушай, а у тебя тут с каждым разом всё серьёзнее. Я скоро пропуск спрашивать буду на входе.

Я усмехнулся и провёл его в комнату на первом этаже. Ксюша спала. Женя замер в дверях, разглядывая её — растрёпанную, бледную, с тенями под глазами, и присвистнул, теперь уже тихо, без всякого веселья.

— М-да. — Он покачал головой. — Узнать сложно. Я её помню фифой такой, нос кверху. А тут… — Он осёкся. — Здорово с ней поработали. Это чем надо человека загипнозить, чтоб он вот так. — Он повернулся ко мне, и лицо у него стало серьёзным, тем редким серьёзным, какое у Жени появлялось, когда шутки кончались. — Вот что. Я остаюсь. Олю уже предупредил, сказал — дело у тебя срочное, заночую если что. Она поворчала, но отпустила, привыкла уже. Не правильно тебе тут с ней вдвоём сидеть. Мало ли. Очнётся — опять биться начнёт, или, того хуже, за ней кто пойдет по её следу. Вдвоём оно надёжнее, а втроём с Яковом — еще лучше.

Я не стал спорить. Вдвоём и правда надёжнее, а Жене я доверял спину, как мало кому в обеих своих жизнях.

— Спасибо, — сказал я. — Идём наверх. Здесь Яков покараулит. Надо подумать на трезвую голову, пока она спит.

В кабинете отца было пока все чужое и, одновременно, мое. Мы сели, и я выложил Жене всё: как она появилась, как контур её не видел, про то, что она говорила, как выглядела.

— И вот чего я понять не могу, — сказал я. — Бред это всё или нет. С одной стороны — она не в себе, мелет невесть что, любой жандарм такое к делу не пришьёт и будет прав. Человек видит чертей в углах, это не показания, это гипноз или пойло скажет. С другой… — Я помолчал. — Вокруг меня происходит слишком большая концентрация неприятностей, не смотря на то, что я детектив. Это неприятности не связанные с моими делами, они мои личные. В этом то и проблема.

— Может, она и правда предупредить хотела, — сказал Женя, хмурясь. — Вдруг она у Демида что-то услышала, увидела, испугалась за тебя и рванула. — Он пожал плечами. — Женщины. Когда им что-то надо, их никто не остановит.

— Может. — Я тянул контуром вниз, сквозь пол, к комнате на первом этаже, проверяя её, как проверяют, на месте ли спящий ребёнок. — Вот. Чувствую её. Точка, тёплая, ровная, спит, никуда не делась. — Я держал. И вдруг похолодел. — Стой. Нет её.

— Чего нет? — Женя привстал.

— Пропала. Точка. Только что была — и нет. — Я сжал виски пальцами, тянулся вниз сильнее, до звона. Пусто. Якова чувствую — сухая собранная искра во дворе, рядом с рабочими. Тимошку за оградой чувствую. А её — нет. — Нет, Жень. Будто и не было там никого.

— Так это… — Женя побледнел. — Сбежала? Умерла?

— Нет. — И в ту же секунду точка вынырнула обратно, спокойная, четкая, на прежнем месте, словно и не пропадала. Я выдохнул. — Вот опять есть. Спит, как спала. — Я потёр лоб, и от этого мерцания мне делалось не по себе сильнее, чем от любого бреда. — Мерцает… То есть, то нет. То вижу — то проваливается.

— И чего это значит?

— Как одел кольцо, так сразу начал ощущать всех живых на территории. Чувствую контур, входы, выходы, людей.

— О, я так не умею, — восхитился Женя.

— Она маг иллюзий. — Я говорил медленно, складывая это для себя самого. — Прятать себя от чужого глаза — её дар. Ночью у стены я её не видел контуром, пока она меня не узнала и сама не открылась. Сейчас, похоже, то же: тело спит, а дар работает само по себе, без её воли. То накроет её мороком — и она пропадает с карты. То отпустит — и она снова есть. Инстинкт. Как человек во сне ворочается, не просыпаясь, так она во сне исчезает и появляется.

Женя поёжился.

— Жуть какая, честное слово. Спит и через раз исчезает с радаров. Я бы рядом с такой не уснул ни в жизни. — Он помолчал. — А если она не во сне это делает, Ром? А специально?

Я хотел ответить. Хороший был вопрос, правильный, и ответить на него я не успел.

В кабинет влетел Чешир.

Влетел по-настоящему — не вошёл, не возник, а ворвался чёрной молнией, шерсть дыбом, хвост трубой, и заорал в голове так, что я поморщился:

«Проспали! Просмотрели! Чем занимались, пока я спал⁈ Уходит! Рома, она уходит! Я её чую — она движется, она не в комнате! Она идёт к выходу, прямо сейчас, шевелись, кому говорю!»

Я был на ногах раньше, чем он договорил.

Мы сбежали по лестнице вдвоём, Женя за мной. Дверь в комнату на первом этаже была прикрыта. Я толкнул её.

Пусто.

Плед откинут, кушетка примята, на ней — никого. Грязное пальто, которое я вчера повесил на стул, исчезло вместе с хозяйкой. Окно закрыто изнутри. Комната пуста.

— Камеры, — бросил я Жене. — Бегом. Тут слишком много мест, куда она могла направиться, и слишком много людей.

Новые вчерашние свели в маленькой комнатке под лестницей — там на скорую руку поставили монитор, который вчера наладили те двое неприметных. Картинка делилась на квадраты: углы двора, ворота, оба входа в дом, опушка. Я плюхнулся в кресло, отлистал запись назад и пустил быстрый просмотр.

— Вот, — Женя ткнул пальцем через моё плечо. — Смотри. Из дома выходил только Яков. Ксюши нет. Ни в дверь, ни в окно, ни в черный выход она не уходила.

Он был прав. По всем квадратам, по всем дверям вышел один-единственный человек — Яков, в своём неизменном пиджаке, своей размеренной походкой. Ксюша не выходила. Никак. Нигде.

— Значит, она в доме, — сказал я. — Затаилась. Спряталась где-то, пока мы наверху сидели.

«Нет её в доме!»

Чешир сидел на пороге каморки, нюхал воздух короткими резкими втягиваниями, и хвост у него ходил нервно из стороны в сторону.

«Я не чую её внутри, Рома! Совсем! Запах есть — старый, стоячий, в той комнате, где она лежала, ещё держится. А самой — нет. След не водит по дому, след обрывается. Ушла она! Я голову даю на отсечение. Точнее, твою голову, мою я берегу для паштетов. Беги за ней!»

Я молчал. Камеры показывали одно, Чешир говорил другое.

— Проверим дом, — сказал я. — Быстро.

Мы прошли дом — быстро, но как надо. Первый этаж, комната за комнатой, под чехлами и без; кладовые, кухня, тёмные нежилые залы, где наши шаги отдавались гулко. Поднялись на второй. Спустились в подвал, проверили все каморки и комнаты. Проверили башни, чердак, все коридоры и кладовые. Везде, где могла укрыться девушка, я смотрел сам и сверялся с котом. Чешир тёк впереди, нюхал каждый угол и всякий раз ронял коротко: не здесь, не здесь, нигде.

Ксюши в доме не было.

— Чёрт. — Женя вытер лоб, когда мы снова ввалились в каморку под лестницей. — Значит, всё-таки окно. Или подвал твой куда-то выходит, ход какой-нибудь.

— Нет. — Я уже снова сидел перед монитором и снова листал запись, теперь медленно, кадр за кадром. — Окно закрыто изнутри, подвал глухой.

Я отлистал к началу получаса. Промотал. Остановил.

— Черт! Я понял! Вот. Без четверти. От дома к воротам идёт Яков. Походка его, пиджак его, всё его. — Я ткнул в экран. — Запоминай время.

Промотал дальше. Остановил снова.

— А вот. Через двенадцать минут. От дома к воротам снова идёт Яков. Тот же пиджак, та же походка. Время — три минуты назад.

Женя смотрел, ничего пока не понимая.

— Ну Яков и Яков. Туда-сюда ходит дед, дело хозяйское, стройка же, может, ходил за чем-то.

— В том и штука, что не туда-сюда. — Я отмотал ещё раз, медленно, заставляя его смотреть. — Первый раз Яков выходит из дома. Выходит. Второй раз — снова выходит. А обратно? Где Яков заходит в дом, чтобы выйти из него второй раз?

Женя уставился на экран. Я видел, как он листает в голове, как шевелятся губы, считая.

— Так. Вышел. Потом опять вышел. А не заходил… Два выхода. И ни одного входа!

— За полчаса из дома дважды вышел Яков и ни разу в него не вернулся. Один человек так не может. А двух Яковов у меня нет.

Мы вылетели во двор.

Яков был там — настоящий, живой, у ворот, выговаривал что-то бригадиру, тыча пальцем в недоваренный проём, и при виде нас, бегущих, осёкся на полуслове.

— Роман Аристархович? Что-то с дев…

— Чешир, — перебил я, не до вежливости. — Это он? Настоящий?

Кот, выскочивший следом чёрной молнией, обошёл Якова по дуге, обнюхал воздух вокруг него на расстоянии.

«Этот настоящий. Пахнет старым деревом, валерьянкой, нафталином и фирменным занудством, которое ни с чем не спутаешь. Сто процентов твой дед, до последнего волоска. Можешь обниматься, если приспичило.»

— Настоящий, — выдохнул я.

Камеры обманывали. Контур мерцал и врал. А кошачий нос не соврал ни разу.

— Яков. — Я повернулся к нему. — Я потом вам все объясню.

«Чешир, веди».

Кот уже подбегал к воротам.

Мы выбежали за периметр. Чешир подбежал к месту слева от жениной Мазды.

«Она сюда села и уехала, тут стояла машина! Нам что, надо за ней ехать? Я же голодный!»

Уехала. В чужой машине, в чужом лице, средь бела дня, мимо ворот, мимо камер, которые я поставил именно затем, чтобы такое стало невозможно.

— В машину!

— А куда ехать-то⁈ — Женя уже бежал сзади, на ходу выуживая ключи.

— Кот знает куда.

«Кот знает, — Чешир обернулся, и глаза у него горели тем жёлтым охотничьим азартом, какого я давно в нём не видел. — За мной, бестолочи двуногие. Я её чую. Запах свежий, на колёсах, тянется по дороге — но это ненадолго, его рвёт ветром и глушит соляркой от вашей же стройки. Так что не телитесь. Сажайте меня вперёд, к стеклу, и не вздумайте спорить, у кого нюх лучше. Этот вопрос мы сегодня закрыли. Трижды.»

Я подхватил кота под брюхо и нырнул на переднее сиденье, Чешир тут же вспрыгнул лапами на торпеду и приник носом к стеклу. Женя плюхнулся за руль, провернул ключ — Мазда рыкнула, — и мы вылетели за ворота, на дорогу, в ту сторону, куда три минуты назад уехала легковушка.

— Налево на развилке! — Я переводил Жене короткие злые команды, что летели от кота.

Мы шли по пустой утренней дороге, лес мелькал по обочинам, и кот, привстав на задние лапы, водил носом по стеклу влево-вправо, как стрелка компаса, и я знал твёрдо: он не ошибётся.

А в голове у меня уже складывалось то, от чего мутило сильнее, чем от Жениной езды.

Если она вышла из дома Яковом, а к воротам подошла всё ещё Яковом и села в машину какого-нибудь, условно, Вити — то Витя ли сейчас крутит баранку той легковушки впереди? Или все еще Яков?

Лицо для неё — не лицо. Это сменная одежда. Она меняет его на ходу, как перчатки, и тот, за кем мы гонимся, через километр будет выглядеть иначе, чем сейчас.

Мы гнались за человеком, которого не существовало. И единственным, кто не давал нам потерять этот призрак, был кот, прижавшийся чёрным носом к лобовому стеклу.