— Ксюш? — Я опустил руку, шагнул к ней. — Как ты тут оказалась?

Она вздрогнула на мой голос, будто я её ударил, и тут только контур наконец поймал её — тёплой точкой, которой секунду назад в нём не было. Маг иллюзий. Даже сейчас, в панике, она инстинктивно держала на себе морок, пряталась от всего, что умеет смотреть, и сняла его лишь сейчас. В другое время я бы восхитился её талантом. Сейчас мне стало холодно.

Потому что вблизи я разглядел её лицо.

Бледная, губы дрожат, глаза огромные, чёрные от расширенных зрачков, и в них плещется чистый, незамутнённый ужас. Волосы растрёпаны, на пальто грязь, будто она шла сюда лесом, не разбирая дороги. Она смотрела на меня и сквозь меня одновременно.

— Рома. — Голос сорвался. — Рома, они тебя убьют. Слышишь? Убьют. Я должна была, я не могла не прийти, они уже все обсудили, они задумали это давно, я тебя все еще люблю, хоть ты и бросил меня одну… ты должен бежать, прятаться, спасаться, стены и камеры не помогут тебе как в тот раз. Твоя судьба уже решена. Ты мешаешь им просто потому что жив.

Её затрясло. Я подошёл, взял её за плечи — холодные, каменные от напряжения.

— Тихо. Тихо, я здесь. Дыши. — Я притянул её к себе, обнял, и она вцепилась в мою куртку обеими руками, мелко, судорожно, как цепляются за край, когда срываются. От неё шла дрожь, зубы стучали. — Я никуда не денусь. Рассказывай медленно. Кто меня убьёт? Не бойся, все хорошо.

Странно было держать её вот так. Недавно эта девушка стояла передо мной и говорила, что увольняется, — обиженная, что я не уговариваю, не держу, не показываю, что её уход меня задевает. Тогда между нами было полметра воздуха и хлопнувшая дверь. А сейчас она вжималась в меня всем телом, и от той колкой, собранной Ксюши не осталось ничего, кроме духов, тех же самых, что когда-то висели в офисе после её ухода. Что бы там ни было между нами недосказано, сейчас это не имело значения. Передо мной был человек, которому плохо, и который пришёл ко мне, предупредить об опасности.

И вот тут, держа её в руках, я понял, что что-то не так.

Дрожь была неправильная. Не та, что от страха или холода. Слишком отмеренная, слишком глубокая, идущая откуда-то из самого нутра, и кожа под моими ладонями была не просто холодной — влажной, липкой, с тем особым нездоровым жаром, что пробивается изнутри сквозь холод. Сердце у неё под рёбрами колотилось так, что я чувствовал его через два слоя ткани, частило загнанно, неровно.

«От неё пахнет, — вплыло снизу резко, без обычной лени; Чешир возник у моих ног, шерсть на загривке стояла дыбом. — Пахнет дрянью, Рома. Не страхом. Не духами. Чем-то чужим, едким, под кожей. У нее что-то внутри. Подмешали, влили, сама съела, не знаю как, но это в ней, и это плохо. Очень плохо пахнет. Я такого ещё не нюхал.»

Я отстранил её на длину рук, заглянул в лицо, и теперь смотрел уже не как человек, обнимающий другого человека, а как тот, кого учили читать тела на допросах и в подворотнях. Я перебирал признаки один за другим, складывая их в картину, и картина выходила нехорошая. Зрачки во всю радужку, не реагируют на свет фонарей — раз. Кожа холодная и мокрая, испарина на лбу и над губой, при том что её бьёт жаром изнутри — два. Пульс на шее частит, рваный, под полтораста, я видел, как бьётся жилка, — три. Челюсть подрагивает, её то и дело сводит, она этого не замечает — четыре. И речь: обрывки, по кругу, без связи, с одной заклинившей идеей, от которой её не оторвать, — пять. Я перебирал, чем это могло быть, и ни один ответ мне не нравился. Похоже на отравление чем-то, что бьёт по голове, а не по желудку. Её колотило, и она не замечала ни холода, ни того, что вцепилась в меня мёртвой хваткой.

— Ксюша. Посмотри на меня. Кто хочет меня убить?

— Они. — Она мотнула головой, волосы хлестнули по лицу. — Они, Рома! Их много! От них не убежать, их не победить. Только спрятаться! Я прячусь от них и так смогла уйти.

— Демид? — Я держал её взгляд, не отпускал. — Это Демид?

— Нет. — Быстро, испуганно. — Нет, не он, ты не понимаешь…

— Кто тогда? Мать твоя? Тот кто над ней?

— Нет! Нет, нет! — Голос взлетел, на грани крика. — Не они! Они, Рома, они, они везде, они слышат, они уже идут, они… повсюду. Каждый, каждый кого ты знаешь хочет тебя убить! Абсолютно все! Нет ни одного, кто не знает, что ты скоро умрешь. Им всем сказали! Они все были там, вместе со мной и все согласились! Они просто должны подстроить так, что это ты сам! Чтобы для империи ты сделал все своими руками! Чтобы любой, кто когда-то захочет раскрыть твою смерть не вышел бы на них! Они так сделали с твоим отцом! Они враги! Ты спишь с врагом, ездишь на машине с врагом, враг подает тебе кофе, враг звонит тебе по телефону. Они все замешаны Рома! Только не я, я тебя люблю по-настоящему! Я не буду больше молчать, я хочу чтобы ты был жив, даже если не со мной рядом!

А потом, посреди этого мутного потока, в котором не за что было зацепиться, мелькнуло вдруг чёткое. Она перестала мотать головой, уставилась в одну точку поверх моего плеча и сказала тихо, раздельно, совсем другим голосом — ясным, ледяным, будто на секунду из неё проступил кто-то трезвый:

— Бойся каждого из них. Любой может убить тебя. Это сделает тот, кому отдадут приказ. Все люди, которые вокруг тебя на случайны. Начиная от меня и Элизабет, заканчивая твоим дворецким. Мы все подсадные. Мы разобрались с твоим отцом, и сейчас твоя очередь. Но я не могу этого сделать. Это заговор, чтобы никто чужой не узнал. Дело закроют, а тебя просто похоронят, и у меня останется лишь клочок земли.

И снова сорвалась в бессвязное «они, они». Но эту фразу она повторила ещё дважды, пока я её держал, — слово в слово, с той же интонацией, как заученную, как вбитую.

Со стороны всё это звучало как бред. Как речь человека, у которого внутри сорвало все предохранители разом. «Они». Безымянные, вездесущие, идущие отовсюду. Я слишком много раз в прошлой жизни видел людей в таком состоянии, чтобы обманываться: почти всё, что она говорила, не имело отношения к фактам. Она была не в себе. По-настоящему не в себе. Вот только та одна фраза не давала мне списать всё подчистую.

И это, по-хорошему, пугало сильнее любой конкретной угрозы. Потому что Ксюша, которую я знал, была холодная, расчётливая, аккуратная до зануды. Она не паниковала. Она составляла списки. А эту, трясущуюся, с чёрными провалами вместо глаз, кто-то сломал — и сломал химией, не словами.

— Хорошо, — сказал я твердо, тем голосом, которым говорят с тем, кого нельзя спугнуть. — Я понял. Они. Пойдём в дом, там они тебя не достанут. У меня стены, свет, охрана. Пойдём, Ксюш.

Я потянул её к крыльцу. И она рванулась.

— Нет! — Она вырвала плечо, отшатнулась, замахала руками, отбиваясь от меня, от воздуха, от того, что видела вокруг и чего не было. — Не туда, нельзя, там тоже они, везде они, отпусти, ты не понимаешь, ОТПУСТИ! Твой дворецкий не должен знать, что я приходила, он донесет им!

Она была слабее меня вдвое, но в панике в человеке просыпается дурная, рваная сила, и удержать её, не сломав, не причинив боли, было непросто. Она билась, царапалась, и обычным захватом тут было не обойтись.

Тогда я сделал то, чего не должен был делать. Открыл в себе тот канал, что остался после арены, тот самый, которым я тогда выплеснул ее во врага и смог выжить. Только сейчас я развернул его наоборот. Не паникой, а её противоположностью: тяжёлой волной своей энергии, плотной, как вода на глубине, и толкнул это в неё — придавливая, гася, как накрывают ладонью пламя.

Это было мерзко. Я почувствовал, как моё захлёстывает её, как чужая воля проминается под моей, теряет форму, сдаётся, и в этом было что-то от насилия, пусть я и спасал её этим насилием. Воля в волю, и моя тяжелее — вот и вся честность момента. После арены я зарекался не лезть этим в людей, а сейчас лез, потому что иначе она расшиблась бы у меня на руках. Внутри потянуло знакомой усталостью, той, что приходит, когда канал открыт, будто из меня вытекает что-то, чего не нальёшь обратно стаканом воды.

Её сопротивление подломилось. Руки опустились. Дыхание сбилось и пошло глубже. Она перестала вырываться, обвисла у меня на руках, глядя теперь снизу вверх мутно, послушно, как смотрит ребёнок, которого взял на руки взрослый и сказал, что всё закончилось. И от этой её покорности мне стало ещё противнее, чем от её сопротивления.

— Вот так, — выдохнул я. — Вот так. Идём.

Из-за угла дома, со стороны дальнего крыла, уже спешил Яков — в накинутом поверх рубашки теплом пиджаке, собранный, несмотря на час; шум во дворе поднял его, и он успел увидеть через камеры достаточно, чтобы не тратить время на вопросы.

— Помогите, — сказал я. — Под другую руку. Только осторожно, она не в себе.

Яков молча подхватил её с другой стороны. Мы повели её через двор — медленно, она почти не держала ног, и весь её вес лёг на нас двоих. Я вёл её и одновременно держал силой, и это было как нести воду в пригоршне: чуть ослабь хватку воли, и она снова забьётся. Под ногами хрустел песок свежих дорожек, мимо проплывали столбы с фонарями, тот самый угол у фонтана, залитый белым светом, в котором сейчас не было ничего, кроме нас троих. Над нами молчал светлеющий двор моей новой крепости, которую я строил, чтобы не пускать сюда чужую беду, а беда вошла в первую же ночь, сама, на дрожащих ногах, и я нёс её в дом своими руками.

Через плечо Ксюши я встретился взглядом с Яковом. Он не сказал ничего, но я прочёл по его лицу всё, что он думал, и думал он примерно то же, что и я: добром это не кончится. Он только коротко кивнул — мол, держу, веди, — и мы понесли её дальше, к крыльцу, через калитку в щите, в дом. Она шла между нами, едва переставляя ноги, бормоча что-то уже неразборчивое, обмякшая под моей силой, которую я держал ровно, не отпуская, всю дорогу до дверей.

Мы устроили её в одной из комнат первого этажа — той, которую Яков уже успел вычистить и вымыть. Уложили. Я снял с неё грязное пальто — подол был мокрый и в репьях, по нему читалось, что шла она и правда лесом, продираясь напрямую, и Яков принёс плед и подложил ей под голову свёрнутое полотенце. Действовал он спокойно, как человек, повидавший на своём веку и не такое, и от его размеренности в комнате становилось чуть меньше паники. Она лежала, глядя в потолок, и губы у неё шевелились, повторяя одно и то же беззвучное «они».

Чешир бесшумно вошёл следом, запрыгнул на спинку стула у изголовья и сел там, прямой, напряжённый, не сводя с неё жёлтых глаз. Он не отпускал ни единой своей обычной колкости. Просто сидел и нюхал воздух, поводя носом, и хвост у него ходил из стороны в сторону медленно, тревожно.

— Сейчас, — сказал Яков и вышел, а через минуту вернулся с водой и каким-то порошком в бумажном пакетике. Размешал в стакане, взболтал. — Сорбент. Хороший, аптечный, у меня всегда в запасе. Если ей что-то дали, он часть свяжет и выведет. Хуже не сделает в любом случае, а лучше — может.

Я приподнял ей голову, поднёс стакан к губам. Она пила послушно, глотая мутную взвесь, как под моей волей делала теперь всё, что велели, и от этой послушности у меня всякий раз сжимало внутри.

«Пахнет чуть слабее, — подал наконец голос кот, не отрываясь от своего поста. — Самую малость. То ли твоя водичка с порошком работает, то ли само выгорает. Но дрянь в ней ещё сидит, глубоко. Я посторожу. От двери не уйду.»

Я смотрел на неё и пытался понять, с чем мы имеем дело. От неё не пахло спиртным — это было первое, что я проверил. Не пьяная. Зрачки, дрожь, потливость, паранойя, эта сорванная речь — я перебирал в голове, чем это могло быть, и ни один вариант мне не нравился. Я надеялся, очень надеялся, что это что-то растительное, дурман, грибы, что-нибудь, что само выйдет к утру и отпустит. А не химия. Не та точная, лабораторная химия, которой ломают человека наверняка и от которой сорбент с водой — что мёртвому припарка. Кот сказал: чужое, едкое, под кожей. Кот не ошибался в таком ни разу.

Сорбент ли подействовал, моя ли сила, или просто организм её выгорел дотла, но минут через десять дрожь начала стихать. Зрачки оставались чёрными, но веки тяжелели. Бормотание стало тише, реже. Я сидел рядом, держал её за руку, и она цеплялась за мои пальцы всё слабее, пока хватка не разжалась совсем.

— Они, — выдохнула она последний раз, уже засыпая. — Рома… не верь… никому… не засыпай…

И провалилась, в то тяжёлое забытьё, в которое падают, когда тело наконец сдаётся. Дыхание выровнялось. Я укрыл её пледом до подбородка.

Её пальто так и лежало комом на полу, куда я его бросил. Я поднял его, и пальцы сами потянулись считать — привычка, от которой я давно не отбивался. С мокрой, перепачканной ткани потянуло отголосками, свежими, наслоёнными друг на друга, как всегда бывает с одеждой, которую носят каждый день. Большую часть я отмёл сразу — её собственное, бытовое, недельной давности. А под этим, ближе к вороту и плечам, лежало другое, чужое и недавнее, и от него у меня замерло.

Холод и резкий свет, бьющий в глаза, голый, без теней. Какая то жидкость в стакане — короткая вспышка и следом провал, расплывание, потеря себя. И поверх всего — ужас, не её привычная колкая тревога, а животный, чужеродный, будто влитый в неё вместе с тем, что вошло в нее. Дальше шла каша, обрывки, в которых не за что было зацепиться, кроме одного бледного пятна на месте человеческого лица. Серое. Без черт. Я тянулся к нему даром, и оно ускользало, как ускользала тень во дворе из-под моего контура.

Я положил пальто на стул. Картина была неполная, рваная.

Я вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и достал телефон.

Большой палец сам собой нашёл нужный контакт. Демид. Позвонить, спросить в лоб, что он сделал с человеком, которого увёл у меня неделю назад. Во что он её втянул, раз она пришла ко мне через лес, под утро, испуганная до белых глаз и трясущаяся от выдуманного ужаса. Палец завис над вызовом.

И я остановил себя.

Позвони я сейчас — и я первым делом выдам ему, что Ксюша здесь. У меня. За моими новыми стенами. А я не знал главного: знает ли Демид, что она сбежала, или нет. Если не знает — я сам приведу его к ней, своими руками. Если знает — тем более незачем подтверждать, где её искать.

Хотя, если трезво, выбор был между двумя плохими правдами. Либо за ней уже следят, и моё новое освещение с камерами она сейчас обходит так же легко, как обошла контур, — и тогда Демид и без звонка знает, что она у меня. Либо он просто наигрался своей новой игрушкой, выжал и выбросил, и ему всё равно, куда она поползла умирать. И я не знал, какая из этих правд хуже.

Я убрал телефон в карман.

Звонок подождёт. Сейчас были дела поважнее и попроще. Я вернулся в комнату, тихо приоткрыв дверь. Ксюша спала, дышала ровно, Чешир по-прежнему сидел на спинке стула чёрным часовым. Я постоял, глядя на неё, и в голове уже выстраивался порядок действий — привычный, успокаивающий своей конкретностью. Якова — поднять окончательно и посадить дежурить у двери до моего возвращения, утром на свежую голову решу, звать ли врача, которому можно доверять, и есть ли вообще такой. Периметр — обойти лично, прямо сейчас, пока не рассвело до конца. Потому что один вопрос грыз меня сильнее прочих.

Как она вообще сюда попала.

Стройка перекопала северную опушку, лес там проредили на голую полосу, кругом траншеи, щиты, заваренные ворота. Трезвый человек средь бела дня прошёл бы этой дорогой с трудом. А она прошла — ночью, в таком состоянии, с пустыми чёрными глазами, не разбирая пути, в репьях по подол. Либо ей очень повезло, либо её вело что-то сильнее везения, либо — и эта мысль мне нравилась меньше всех — её сюда привели. Довели до моей стены и отпустили, чтобы она вошла сама. Маг иллюзий, которого не видит мой контур, на пороге крепости, которую я строю именно затем, чтобы видеть всё. Слишком удобно ложилось одно к одному. Но, если меня действительно хотели убить, и, предположим, это хотел каждый, кого я знал, то, получается, тот кто помог ей сюда дойти был моим тайным защитником?

Я не знал ответа. Но знал, что усну сегодня нескоро.

Я позвал Якова, велев не отходить и звать меня, если она шевельнётся или если что-то покажется не так. Он сел, положив рядом телефон и, я заметил, старый, но рабочий охотничий нож, в чехле, в одном из карманов. В этот раз я задержался на этой детали чуть больше обычного. Я начинаю бредить. Отогнал эти мысли в сторону. Ксюша не в себе, её слова неправда. Чешир остался при нём, на спинке стула. Двое часовых, кошачий нос и человеческая выдержка, — лучшей охраны у меня сейчас не было.

Я поднялся наверх. Мое сознание было опустошено последними часами. Каждый день я проживал на износ, и это давало о себе знать.

Мне нужно лечь. Я на всякий случай посмотрел на ключ в двери.

Нет, я не буду закрываться в собственном доме из-за паникующей Ксюши.

Если что-то произойдет, я должен быть в зоне досягаемости, а не прятаться за дверьми.

Я рухнул на кровать и сразу отключился.

Мне снилась Ксюша.