На экране горело имя, про которое я за весь сегодняшний день, по правде, забыл начисто.

«Женя».

Между комой Максима, разговором и уездом Кати, Светы, звонком Карловой и стройкой во дворе я ни разу о нём не вспомнил, а ведь именно он три часа возил меня по городу вчера после допросив и именно его Мазда стояла у больницы, пока мы ждали каких-то новостей на этаже внутри. Совесть кольнула коротко и глубоко.

Я взял трубку.

— Жень.

— О, ты не спишь. — Голос у него был ещё мятый со сна, тягучий. — А я только встал. Представляешь, проспал весь день напролёт. Оля, зараза, пожалела, не разбудила, ушла на работу, вернулась, а я всё дрыхну. Открыл глаза — на часах десятый час вечера, за окном темень. Сел как дурак, не пойму, утро или ночь. Думал, ты тоже после вчерашнего без задних ног. А ты, оказывается, на ногах.

— Не сплю. У меня сегодня столько всего было, что не до сна. Не уверен, что вообще усну этой ночью.

— Слышал про графского. — Женя помолчал. — В новостях весь день крутят. Кома, да?

— Кома.

Он не стал лезть с расспросами, и за это я был ему благодарен. Женя вообще умел не лезть туда, куда не звали, — редкое качество для человека, который при этом готов сорваться по первому слову.

— Слушай, — сказал он. — Я чего звоню. Давай я к тебе приеду, кофе попьём, что ли. А то ты вчера был как из могилы, а я тебя так и бросил у ворот, нехорошо вышло. — Он зевнул в трубку. — И раз уж я всё равно теперь до утра не усну, после такого-то сна.

— Давай, идея, кстати, хорошая. А ты сможешь, если что довезти меня до офиса. У меня идея есть одна.

— Ночью?

— Да.

— А почему бы и нет. Дороги пустые, долетим за час. Торговый центр напротив твоего офиса до двенадцати работает, я там сто раз затаривался, кофе возьмём по дороге. — Он явно уже проснулся окончательно и завёлся.

— Приезжай, давай, — сказал я. — Мне всё равно не уснуть, а сидеть и пялиться в стену я не умею.

— Через час буду.

Он отключился, а у меня в голове уже складывалось то, о чём Женя пока не догадывался. В офис мне и правда было надо.

Женя приехал даже раньше, минут через сорок.

Я услышал Мазду ещё на подъезде. Контур отметил тёплую точку машины задолго до того, как она показалась на дороге, и я успел собраться, сунуть в карман телефон с запиской Кати и спуститься.

Чешир материализовался на перилах лестницы ровно в тот момент, когда я взялся за куртку.

«Так. Куртка. Ботинки. Ты куда-то намылился снова без меня?»

— В город. По делу.

«В город. По делу. И, конечно, кота оставляешь сторожить дом с этими твоими работягами, которые возят тачки прямо по моему достоинству. — Он спрыгнул на пол, прошёлся передо мной, задрав хвост трубой. — Нет уж. Я еду. Во-первых, я твой компаньон по агентству, у нас, между прочим, договор: ты добываешь паштет, я добываю результат. Во-вторых, без меня ты опять во что-нибудь вляпаешься, а отскребать тебя потом мне.»

— Тебя не укачает? Ты ж только что поел.

«Меня не укачивает от паштетов. Меня укачивает только от твоих решений. Бери переноску, или я еду на плече, выбирай.»

Я взял переноску. Спорить с котом было дороже.

Выйти со двора оказалось целым делом. Старых ворот уже не было, так что временную калитку в углу щита мне отпирал сам Яков, поднявшийся на мой шум. Он придержал лист железа, пока я протискивался боком с переноской в руке, и буркнул вполголоса: «Осторожно, Роман Аристархович, тут арматура торчит». Двор за спиной стоял тихий и пустой, залитый новым светом, — техника заглушена, пилы молчат, только тихо горят фонари по верху стены да слепят прожекторы у фонтана.

Женя стоял у машины, задрав голову, и смотрел на всё это с открытым ртом.

— Ого, — сказал он, когда я наконец выбрался. — У тебя тут крепость. Горит, как тюрьма строгого режима. Это что, ты весь забор переделываешь?

— Весь. И ворота, и лес, и свет.

— За один день столько нагнал. — Он присвистнул, оглядывая траншеи, столбы, прожекторы. — Я думал, ты домик прикупил с садиком, а у тебя тут режимный объект. От кого хоть прячешься?

— От всех сразу, — сказал я и сунул переноску с котом на заднее сиденье. — Поехали. По дороге расскажу.

«Крепость, — донеслось из переноски удовлетворённо. — Слышишь, водитель оценил. Хоть кто-то в этой машине разбирается в важном. А это потому что я контролировал. Так бы ничего не получилось. У меня при рождённый талант руководить.»

Мазда шла мягко, тихо. До Серпухова был час с небольшим, и ночью, по пустой трассе, мы шли даже быстрее, фары выхватывали из темноты пустое полотно и чёрную стену леса по обочинам. Первые минут двадцать ехали молча: Женя вёл, я смотрел в темноту за стеклом, и кот в переноске затих, делая вид, что его не укачивает.

— Ничего ты так поспал, следующий год спать не будешь точно, — сказал я, чтобы разбить тишину. — Это сколько же часов выходит.

— Да я сам в шоке. — Женя хмыкнул, не отрывая глаз от дороги. — Я ж после того, как тебя вчера до ворот довёз, домой вернулся на нервах весь. Эти двое суток с тобой — это, Ром, не двое суток, это год жизни. Я как лёг — так и вырубился. Оля утром будит, я мычу, она рукой махнула, на работу ушла. Вечером пришла — я всё лежу. Говорит, потрогала, дышу ли. — Он усмехнулся. — Хорошая она у меня. Другая бы за такое сковородкой избила, что сплю и не работаю, а эта одеялом укрыла.

— Передавай ей привет. И извинись за меня, что я тебя в это втянул.

— Да брось. — Женя отмахнулся. — Я сам напросился, если помнишь. Сказал же тогда: будет чем заняться — звони. Вот ты и звонишь. Правда, я думал, это будет пару раз ревнивых жён покатать, а не от пуль уворачиваться. — Он похлопал по рулю.

Я слушал его трёп и чувствовал, как отпускает то, что весь день стояло под рёбрами. С Женей было просто. Ему не надо было ничего объяснять, он не лез в раны, не строил из себя никого, и рядом с ним я хоть ненадолго переставал быть бароном, родом, целью, и становился просто Ромой, которого везут ночью по пустой трассе.

— Ну, говори свою идею, — сказал он наконец.

— Я съезжаю из офиса совсем.

Женя на секунду оторвался от дороги, глянул на меня.

— Куда? Снимешь что потише, без вывески?

— Хуже. — Я усмехнулся. — К себе. Домой. В поместье.

— В смысле — агентство домой?

— В прямом. Первый этаж там стоит пустой, комнат больше, чем мне нужно для жизни. Сделаю из одной приёмную, из другой кабинет, поставлю сейф, перевезу архив, документы, всё. Клиентов, кому надо, буду принимать там, через пост у ворот, с проверкой. — Я смотрел вперёд, и план укладывался в слова легко, потому что был додуман. — Я не собираюсь запираться и сидеть домохозяйкой, Жень. Работать буду как работал, выезжать буду. Но контора в городе, с вывеской на стене и расписанием, по которому меня может вычислить любой дурак, — это подарок тому, кто за мной ходит. А контора за моими стенами, под моим светом и моими камерами, — это уже я диктую, кто, когда и как ко мне заходит. Так безопаснее. И работать смогу спокойно, не оглядываясь лишний раз через плечо.

Женя обдумал это, кивнул.

— Логично, — сказал он. — Дом ты всё равно в бункер превращаешь, так чего конторе отдельно под пулями стоять. — Он усмехнулся. — Только знаешь, что смешно? Ты так старательно строишь стены, а сам говоришь, что сидеть за ними не будешь. Получается, крепость есть, а гарнизон вечно в разъездах.

— Гарнизон — это кот, — сказал я. — Он за периметром следит.

«Подтверждаю, — лениво вплыло сзади. — И гарнизон требует довольствия. В виде паштета. По прибытии.»

Женя засмеялся — он кота не слышал, но по моему лицу понял, что тот опять что-то выдал.

— Чешир бухтит?

— Бухтит. Про довольствие.

— Узнаю животинку.

Серпухов к полуночи почти вымер. С одной стороны улицы темнел старый кирпичный «бизнес-центр», в котором среди тёмных табличек «Аптека», «Дом быта» и Серёгиной «Ремонтной мастерской» висела и моя, «Детективное агентство КРАЙОНОВ», — здание спало, ни одного освещённого окна. С другой, через дорогу, ещё горел стеклянно-металлический торговый центр, тот самый, что днём отражал в витринах нашу обшарпанную сторону, а сейчас сам светил в темноту всеми этажами и весь был обвешан камерами, которые на днях не помогли ровным счётом ничем.

Я невольно скользнул взглядом по парковке у ТЦ, по тому месту, где меня взяли. Ночью, под редкими фонарями, почти пустая, она выглядела куда честнее, чем днём: голый асфальт, чёрные провалы между редкими машинами, угол, из-за которого вышли тогда. Я отметил это место глазами и заставил себя отвернуться.

Женя припарковался у старого здания, заглушил двигатель.

— Ну что, — сказал он, разминая шею. — С чего начинаем? Я в перевозках профи, между прочим. Один раз всю Олину квартиру за день перетаскал.

— Начнём с того, что внутри. — Я достал ключи. — Бумаги, архив, сейф. Сейф тяжёлый, его вдвоём. Мебель брошу, она копеечная, новую куплю. Главное — документы и то, что в сейфе.

Мы поднялись. Офис встретил меня знакомым чувством: дешевое дерево, бумага, холодный кофе в забытой кружке. Потрёпанный, тесный, с той самой вывеской, на которую в первый день кто-то наклеил объявление про волосы. Я постоял на пороге секунду. Странно было думать, что я отсюда съезжаю. Здесь начиналась эта моя вторая жизнь, со всеми её нелепостями.

Чешир, выпущенный из переноски, прошёлся по подоконнику, спрыгнул на стол, обнюхал кружку с засохшим кофе и брезгливо отвернулся.

«Ну да, это, конечно, не наше поместье. — Он оглядел тесную комнату с видом ревизора, нашедшего недостачу. — Тесно, пыльно, пахнет старой бумагой и твоим унынием. Я всё думал, почему ты такой кислый. Теперь понял: ты в этом склепе сидел. Правильно делаешь, что съезжаешь. Хоть одно разумное решение за неделю.»

— Давай так: я начинаю паковать архив и всё со стола, а ты пока сообрази нам топлива. А то на сухую я не протяну. Коробки есть?

— Да, там несколько коробок из под бумаги пустые в шкафу. Сейчас пойду за кофе. Дай только своё разберу.

Я открыл нижний ящик стола — тот, что запирал на ключ, со своим, личным. Документы рода, копии договоров, записки, несколько ручек.

— Мне как обычно, кофе большой, и чего-нибудь к нему. С мясом, если будут. — Он уже паковал первую коробку. — Иди-иди, я тут разберусь. Не первый раз чужое барахло по ящикам раскладываю.

Я оставил кота инспектировать опустевающие полки и спустился, вышел на пустую улицу и пошёл через дорогу. Чтобы попасть ко входу в торговый центр, надо было пройти краем той самой парковки, и я не стал делать вид, что мне всё равно. Я шёл и работал по сторонам так, как привык в прошлой жизни: глаза, слух, дар разом.

Контур у меня держал живых только в пределах своей земли, здесь, в городе, он молчал, и приходилось полагаться на старое, ручное. Парковка лежала пустая, под жёлтыми пятнами фонарей, машины редкие, тёмные. У того угла, из-за которого тогда вышли, стоял мусорный контейнер и пятно глухой тени за ним, куда свет не доставал.

В этой тени что-то шевельнулось.

Я остановился, не подавая виду, и развернулся вполоборота, готовый. Рука сама ушла ближе к телу. Из-за контейнера выкатился, мягко стукнув лапами об асфальт, рыжий помойный кот, глянул на меня жёлтыми глазами и неторопливо потёк прочь, к подворотне. Просто кот. Я выдохнул и поймал себя на том, что сердце шло ровно, без скачка, тело сработало раньше испуга, как всегда. И всё же я постоял ещё пару секунд, оглядывая парковку до конца, до последнего тёмного провала. Чисто. Никого. Я не любил это место и не собирался притворяться, что полюбил, но и шарахаться от каждой кошки в нём не намеревался. Я отметил все тени, запомнил расклад и пошёл дальше, ко входу.

Э

Через дорогу, в стеклянный, ещё светящийся мир, доживающий последние полчаса до закрытия. В кофейне бариста за стойкой зевала и поглядывала на часы, новая, не та, что была в первый мой день, и меня она не знала. Я взял Жене большой американо и сэндвич с мясом, себе — латте, постоял, глядя через стеклянную стену на свой облезлый «бизнес-центр» на той стороне. Все его окна были черны, кроме одного — моего, на втором этаже, где горел свет и двигалась Женина тень, упаковывая по коробкам всё, чем я тут жил последнее время.

Стаканы грели руки. Я перешёл пустую ночную дорогу обратно, поднялся, толкнул дверь плечом.

Женя стоял посреди офиса, по локоть в бумагах, и уже три коробки были заклеены и подписаны его кривым почерком. Чешир сидел на верхней из них, как на троне, и наблюдал за процессом с видом прораба.

— О, кормилец вернулся, — сказал Женя, разгибаясь. — Ставь сюда. Я тут половину стола уже упаковал, нашёл, кстати, твой блокнот за батареей, ты его, по ходу, месяц искал.

Я поставил стаканы на единственный ещё не разобранный угол стола, протянул ему сэндвич.

Доупаковали мы офис за час с небольшим. Женя оказался и впрямь профи: коробки у него выходили ровные, тугие, подписанные понятным почерком, и к началу второго ночи всё, что я нажил в этих стенах, уместилось в восемь картонных ящиков и старый сейф. Мебель я бросил, они не стоили того, чтобы их везти. Новое куплю.

Таскать начали вниз. Сейф мы спускали вдвоём, с матом и передышками на каждой площадке, и закатили в багажник на одеяле; коробки я носил по две, Женя по три, и узкая лестница старого «бизнес-центра» гудела под ногами на весь спящий квартал. На последнем спуске, у поворота, где облезлая стена выходила к чёрному ходу, дар цапнул меня без спроса.

Чужого тут не было — было моё собственное, оставленное на этих стенах в тот вечер, когда я закрыл своё первое дело в этой жизни. Меня окатило разом: запах мангала с заднего двора, дым, терпкая Серёгина настойка, голоса, смех, и поверх всего — Лёша, перегнувшийся через перила вот этой самой лестницы, машущий мне рукой: «Романыч, ты куда намылился? А ну спускайся, мы тут твоё первое дело отмечаем, без виновника не начнём!» Тепло того вечера, простое, человеческое, какого у меня в той, прошлой жизни почти и не было. Я стоял с коробкой в руках, и оно держало меня секунды три, не отпуская.

— Ром? — окликнул снизу Женя. — Завис?

— Иду.

Я моргнул, согнал наваждение и понёс коробку дальше. И, будто вызванный этой вспышкой, в коридоре первого этажа скрипнула дверь, и из своей конторки, щурясь, выбрался сам Серега.

— О, — сказал он, узнав меня. — Рома? Ты-то что тут ночью делаешь? Напугал меня, аж сердце прихватило, — Он скользнул взглядом по коробке у меня в руках, по Жене с сейфом внизу, и брови у него полезли вверх. — Это чего, ты съезжаешь, что ли?

— Переезжаю, Серег. Совсем.

— Да ладно. — Он расстроился искренне, без притворства. — А жаль. Только привыкли, что напротив свой человек, детектив, не абы кто. Соседа такого ещё поди найди. — Он почесал затылок. — Чего так вдруг-то?

— Дела так складываются. — Я не стал вдаваться. — Так безопаснее. А ты сам чего среди ночи тут бродишь?

— Да дело одно было, поздно освободился, — он махнул рукой куда-то за спину, на свою дверь. — Вернулся в контору, зарядку от телефона забыл, без нее как без рук. Дай, думаю, заберу, раз всё равно мимо. А тут ты с коробками мне навстречу. — Он усмехнулся. — Ну, бывай тогда, сосед. Если что — ты заходи, не пропадай совсем. Всем привет передам, они тебя вспоминать будут.

— Передай. — Я пожал ему руку, поймал даром обычное, тёплое: лёгкую досаду, сонную доброжелательность, ни капли фальши. — Удачи, Серег.

Он закрыл дверь конторы на ключ, поправил куртку и пошел впереди меня, быстрым шагом выходя на улицу, я понёс коробку дальше, по его следам, к выходу. Странно: я ехал сюда, готовый к чему угодно у той парковки, а защемило меня не там, а вот здесь, на лестнице, от мангального дыма прошлого и соседа с забытой зарядкой.

Последним я поднялся, погасил свет, вышел и запер дверь. Постоял секунду с ключом в замке, послушал, как в пустой уже комнате оседает тишина, и пошёл вниз, не оглядываясь. Прощаться я не умею и не люблю. То, что мне дорого из этого места, уже лежало у меня в нагрудном кармане. А то, чего там не уместилось, осталось на этой лестнице, и забрать его с собой было нельзя.

Поехали назад. Трасса лежала пустая, мёртвая, фары выхватывали из темноты только разметку и редкие столбы, и Мазда шла по ней одна на весь мир. Женя вёл молча, устало, кот в переноске наконец перестал притворяться и уснул по-настоящему. Я смотрел в серое стекло и думал о том, что вот прямо сейчас, в багажнике этой машины, едет вся моя вторая жизнь — восемь коробок и сейф, всё, что я успел нажить и узнать с тех пор, как открыл глаза в чужом теле и чужом мире. Раньше она была размазана по городу: офис тут, дом там, я между ними. Теперь я свозил её в одну точку, за один забор, под один свет. Кучнее. Безопаснее. И как-то окончательнее, чем мне хотелось бы под утро.

— Знаешь, что хуже всего? — сказал Женя, не отрывая глаз от дороги. — Что я сейчас тебя довезу, разгружу, и мне ещё час пилить до дома. И Оля меня прибьёт не за то, что я с тобой ночь катался, а за то, что разбужу её под утро.

— Заночуй у меня, — сказал я. — Места хватит. Комнат в доме, хоть каждый час меняй.

— Не. — Он мотнул головой. — Дома лучше. Привычка. Да и Оля без меня не спит толком, хоть и ругается.

Небо на востоке было абсолютно темным, когда фары выхватили мой забор, новый свет по верху стены и тёмный провал на месте ворот, заваренный щитом.

Мазду пришлось оставить у ворот. Загнать её внутрь было некуда — створок нет, проём наглухо зашит, и до завтра, пока не привезут новые, в дом можно было попасть только через временную калитку в углу щита. Я отпер её изнутри тем хитрым шпингалетом, что приладил Прохор, и мы начали таскать.

Восемь коробок и сейф через узкую калитку, боком, — то ещё удовольствие.

Яков снова не спал и ждал меня.

Сейф мы дотащили только до прихожей и там бросили, отдуваясь. Коробки сложили рядом, у стены, неровной стопкой. Женя плюхнулся прямо на верхнюю, вытер лоб рукавом.

— Ну всё, — выдохнул он. — Агентство «Крайонов» официально переехало в загородную резиденцию.

Чешир, выпущенный наконец из переноски, прошёлся по прихожей хозяйской походкой, обнюхал коробки одну за другой, запрыгнул на ту, где сидел Женя, согнал его взглядом и улёгся сверху с видом существа, которое всю ночь работало тяжелее всех.

«Итак. — Он повёл носом над стопкой. — В этих ящиках пахнет старой бумагой, пылью, твоим унынием и — внимание — ни единым граммом паштета. Восемь коробок, и ни одной с едой. Ты перевёз сюда весь свой хлам, но забыл главное. Я разочарован, Рома. Глубоко и принципиально.»

«В коробках работа, — сказал я. — Архив, дела, бумаги. Паштет — отдельной статьёй, утром.»

— Пойдём, покажу, куда это всё пойдёт, — сказал я.

Мы прошли на первый этаж. Я тут, по правде, и сам толком не успел осмотреться, жил наверху, а низ стоял запертый, пустой, в чехлах. Я щёлкал выключателями по дороге, и комнаты выступали из темноты одна за другой: тёмные, нежилые, с мебелью под белыми простынями, похожей в полумраке на спящих зверей.

Странно было идти по собственному дому, как по чужому. Я владел этими стенами по бумаге, носил фамилию, что висела когда-то над этими дверями, а шёл осторожно, как гость, и под ногами поскрипывал рассохшийся паркет, которого до меня годами не касалась нога. В простенке между окон, под съехавшей простынёй, темнел старый портрет — мужчина в старомодном сюртуке, с тяжёлым прямым взглядом и теми же, кажется, скулами, что я каждое утро видел в зеркале. Кто-то из Крайоновых. Я остановился на секунду, посмотрел ему в глаза, он — мне. Знакомиться было поздно, да и не с кем. Я поправил простыню обратно и пошёл дальше.

Чешир, увязавшийся за нами, шёл по тёмному коридору как у себя дома — впрочем, для него весь мир был «у себя дома».

«Низ у тебя приличнее верха, — заметил он, обнюхивая ножку зачехлённого стола. — Просторно, гулко, пылища знатная — я тут разгуляюсь. Только знаешь что? Дом тебя пока не признал. Я чую. Он тебя терпит, как терпят жильца, но за хозяина ещё не держит. Дома, они такие. Им время нужно. И чтоб в них наконец зажили, а не ночевали между передрягами.»

Я не ответил коту, но про себя отметил, что он, как всегда, попал в точку острее, чем мне хотелось бы.

Большая комната справа от прихожей подошла сразу, как только я в неё вошёл. Угловая, в два окна, светлая, с отдельной дверью из коридора — то, что нужно под приёмную. Сюда можно посадить клиента, не пуская его дальше в дом. А вот за ней, через смежную дверь, шла комната поменьше, глухая, без лишних окон, с крепкими стенами — кабинет. Сейф встанет там. Бумаги, архив — там же. Из приёмной в кабинет, из кабинета никуда — закрытый контур, который мне и нужен.

— Здесь, — сказал я, обходя приёмную и трогая зачехлённое кресло. — Приёмная тут, кабинет за стеной. Удобно: клиент сидит здесь, дальше порога не проходит, а всё ценное — за второй дверью, под замком.

Женя стянул простыню с ближайшего кресла, поднял облако пыли, закашлялся.

— Убраться придётся капитально, — сказал он, отмахиваясь. — Тут лет сто не дышали.

— Уберемся. — Я оглядел комнату хозяйским глазом, уже расставляя в ней то, чего пока не было. — Старую мебель всю разнесем по другим комнатам, если она будет в хорошем состоянии. Закажу нормальный стол, кресла для клиентов, шкаф под папки, сейф побольше этого. Полы отмыть, может, перекрасить стены. Свет нормальный сюда поставим. К концу недели, если Яков нажмёт, тут будет контора, а не склеп.

— А вывеску? — Женя ухмыльнулся. — Без вывески какое ж агентство.

— Вывеску повешу. Изнутри, у двери приёмной. Снаружи мне реклама теперь ни к чему.

Мы постояли ещё немного, прикидывая, где что встанет. Странное это было чувство — стоять под утро в пыльной нежилой комнате и видеть в ней будущий кабинет, своё новое место, перенесённое за стены, под свет и камеры. Шаг от человека, который снимает угол в чужом городе, к человеку, который врастает в собственную землю. Мне это нравилось больше, чем я готов был показать.

— Ладно, — сказал Женя, зевая так, что челюсть хрустнула. — Я поехал, а то усну прямо в твоём будущем кресле, и будешь меня вместе с мебелью на выброс выносить. Оля, поди, уже сны видит, как я опять пропал.

— Спасибо, Жень. Серьёзно. Без тебя я бы это до завтра таскал.

— Сочтёмся. — Он хлопнул меня по плечу. — Подумай там насчёт моей идеи. Насовсем.

— Подумаю.

Я пошёл проводить его до ворот.

Серое утро уже подбиралось к настоящему рассвету, свет на столбах горел ещё, но бледнел, делался ненужным. Двор лежал тихий, пустой, выскобленный за день до голой земли в тех местах, где работали бригады. Мы дошли до щита, Женя протиснулся в калитку наружу, к своей Мазде, обернулся уже с той стороны.

— Высплюсь — наберу, — сказал он. — Привезут ворота — зови, помогу принять.

Он сел в машину. Мотор завёлся, фары мазнули по деревьям, и Мазда покатила по аллее к дороге, унося с собой последний шум этой бесконечной ночи. Я постоял у калитки, глядя, как красные огоньки тают в сером воздухе, и контур отметил, как тёплая точка машины выкатилась за периметр и пропала.

Двор стал пуст.

Я остался один посреди него — посреди своей новой крепости, выскобленной светом, обведённой ниткой бледнеющих фонарей. Тихо было так, что я слышал, как где-то на опушке капает с надпиленных веток и как ровно гудит в столбах ток. Дом за спиной — Яков в дальнем крыле, кот на коробке в прихожей. Тимошка в дальнем углу леса, куда не добрались рабочие. Я стоял в кольце огней, которые сам поставил, чтобы по этому двору больше никто не прошёл незамеченным, и впервые за всю ночь почувствовал, до чего я тут один. Светает, подумал я. Пора и мне лечь, хоть на пару часов.

И тут, на самом краю зрения, у дальнего угла дома, там, где свет уже не доставал, что-то качнулось. Тень. Тонкая, вертикальная, человеческая.

Внутри у меня всё подобралось разом, как тогда ночью у окна. Контур молчал — он не показывал у дома ни одной живой точки, кроме Якова где-то в дальнем крыле, кабана и кота в прихожей. Двор по карте живых был пуст. А глаза говорили другое.

Я развернулся к углу, готовый ко всему, и рука сама ушла ближе к телу.

У стены, в неверном предрассветном свете, прижавшись к холодному камню, стояла Ксюша.