На экране — фасад «У Кариба» с жёлтой лентой, тот же кадр, что Катя прислала мне вчера ссылкой. Потом — вид клиники, залитой светом, который я видел ночью своими глазами. Потом — студия, диктор, бегущая строка внизу.

В коме.

Я стоял перед экраном, и на секунду впал в ступор.

Максим в коме. Не пришёл в сознание после операции. А это значило одно. Слово, которое он не успел сказать у окна. То, ради которого он не спал сутки, отослал охрану, выбрал нейтральную территорию, повторял «лично» в трубку. То, которое я ловил по движению его губ на полу кабинета и не разобрал — два слога или три.

Это слово уходило от меня не на день и не на неделю.

Оно уходило туда, откуда люди возвращаются не всегда.

Через секунду зазвонил телефон.

— Роман Аристархович, я думаю, вы уже в курсе последних новостей?

— Виктория Евгеньевна, да, я прямо сейчас смотрю новости.

— Я хотела сообщить вам, что ваше новое дело, касаемое моих магазинов, отменяется. Вы стали слишком публичной персоной, вокруг которой закручиваются странные и опасные вещи. Всего этого мне хватает и так, а внимания канцелярии ко мне и к моему бизнесу я бы хотела избежать. Бумажная волокита и разборки — это не то, на что я хочу тратить своё время, если за вас и за каждый ваш шаг возьмутся, а, можете поверить мне на слово, за вас уже взялись. Мы нашли другого детектива. На данный момент у вас нет никаких обязательств перед родом Карловых, и, — она сделала паузу, — прежде чем разгребать чужие проблемы, я бы посоветовала вам разобраться вначале со своими. Как только вы реабилитируетесь и заработаете хорошую репутацию безопасного детектива, за которым не тянется хвост неприятностей, я продолжу с вами сотрудничать.

Я сжал телефон в руках. Все мои связи гасли одна за другой, будто к ним кто-то поднёс зажигалку и обрывал все мои нити прямо посередине.

— Я вас понял.

Она отключилась.

Я медленно опустил трубку и посмотрел в окно. Похоже, мои трудности не планируют заканчиваться.

«Не обращай внимания на эту старую вешалку, — Чешир медленно подтянулся, — она тоже меня выкинула как ненужную тряпку, как только я ей разонравился, всё в порядке, дело не в тебе. Если хочешь, нашлю на неё несварение желудка. Я слышал, что люди так говорят, когда ругаются, интересно, от кота такое сработает?»

Он выдал это, не открывая толком глаз, развалившись на стуле в позе существа, которому чужие неприятности служат подушкой. И мне впервые за всё утро захотелось усмехнуться. Несварение от кошачьего проклятья было единственной угрозой, которую я мог сегодня обдумывать без камня в груди.

— Несварение оставь на чёрный день, — сказал я ему. — Виктория Евгеньевна и так похожа на человека, которого что-то подъедает. Жить ей спокойно и без нас не дают. Спасибо за предложение.

«Всегда пожалуйста. Я существо щедрое, когда меня хорошо кормят. — Он зевнул, показав розовую пасть. — А вешалок таких будет ещё много, Рома. Люди как мыши: пока в норе тепло, сидят рядышком, а чуть потянуло дымом — разбежались, и каждая считает, что это она первая учуяла пожар. Ты пахнешь дымом. Поэтому они бегут. Это не про тебя, это про мышей.»

Я подумал, что кот, как обычно, прав в той своей перевёрнутой логике, до которой человеку додуматься мешает гордость.

Я постоял ещё немного у телевизора, потом выключил его сам и пошёл наверх, в кабинет.

По дороге до меня доходило то, что я держал на расстоянии всё утро. Работы не было. Ответ Максима ушел в кому. Пуля к этому часу уехала в Канцелярию из больничного сейфа, и коснуться ее сейчас абсолютно невозможно. Карлова обрубила своё дело. Раскручивать было нечего. Со всех сторон, куда я тянулся, меня встречала закрытая дверь, гладкая, без ручки, из тех, что открываются только с другой стороны.

И при этом во мне не было покоя. Тело хотело действовать, преследовать, давить, а действовать было не на ком и не за что. Хуже простоя для человека моего склада не придумаешь: сила есть, злость есть, а приложить их некуда, и они начинают есть тебя самого изнутри, если им не дать выхода. Мне нужно было дело руками, простое, понятное, с видимым результатом и как можно скорее, иначе я придумал бы себе глупость, за которую потом расплачивался бы кровью.

Я зашёл в кабинет и остановился посреди него. Книжные полки, стол, кресло, окно во двор, к тому самому фонтану. Дом был старый, доставшийся мне вместе с титулом, и несколько лет до меня он простоял почти без присмотра, не считая Якова, медленно зарастая снаружи и осыпаясь изнутри. Я обвёл взглядом эти стены, эту пустоту, в которой я жил, как постоялец, и впервые посмотрел на неё не как на временное пристанище между делами, а как на крепость, которую мне предстоит построить.

Раз я не мог дотянуться до того, кто пришёл за мной, я мог хотя бы перестать быть для него открытой дверью.

Яков поднялся следом — я слышал его шаги по лестнице ещё до того, как он показался на пороге. Он остановился в дверях, прямой, руки за спиной, и ждал.

— Заходите, Яков, разговор недолгий, но важный.

Он сделал два шага внутрь и замер на привычной своей точке, откуда видел и меня, и дверь, и окно.

— Я хочу привести поместье в порядок, — сказал я. — Со стороны безопасности. Полностью. Дом несколько лет стоял брошенный, и сейчас это не дом, а проходной двор с красивым фасадом. Я хочу это изменить, и изменить быстро.

— Слушаю.

— Ворота. Те, что сейчас, годятся только отпугивать дачных воришек. Меняем на нормальные — глухие, с замком и электроприводом, чтобы открывались с поста и из дома, а не руками. Калитку рядом, тоже с замком. Дальше — забор. Весь, по всему периметру, метр за метром. Где проломы — заделать. Где осел или прогнил — переложить. Поверху пустить то, через что не перелезешь молча, и провести по нему сигнальную линию, чтобы любое касание било тревогой на пост.

Яков слушал, чуть наклонив голову, и я видел, что он считает в уме — людей, дни, деньги.

— Ворота за день не поставить, — сказал он наконец. — Снять старые — можно сегодня. Заводские глухие с приводом под наш проём придётся либо ждать неделю, либо брать, что есть на складе, и доводить по месту. Я бы взял, что есть, и доводил. Забор — это долго и дорого, Роман Аристархович, я скажу прямо. По всему периметру, с перекладкой и сигнальной линией, — это не неделя, это месяц работы и довольно большая сумма. Я не отговариваю. Я хочу, чтобы вы понимали цифру заранее.

— Цифру я переживу, — сказал я. — Деньги есть, и лучшего применения им я сейчас не вижу. Делайте так, чтобы через год не перекладывать. Что можно закрыть быстро — закрывайте сразу, остальное стройте сколько нужно. Мне важнее, чтобы уже к ночи периметр перестал быть решетом, даже если красиво будет только через месяц.

— Тогда так и сделаем. — Он кивнул, и я видел, что прямота про деньги его успокоила. — Первым делом закроем проломы временно, наглухо, хоть и грубо. Это к вечеру. Капитально переложим потом.

— Лес надо проредить. Вырубить подлесок и кустарник на полосу в несколько десятков шагов вдоль всей стены, к которой прилегает, выкорчевать, прокопать. Сделать так, чтобы между деревьями и забором было голое, простреливаемое глазом пространство, на котором негде спрятаться. Тропинки, старые дорожки — все прочесать, посмотреть, куда они ведут. Самим лесом заняться тоже.

— Это большая работа, — заметил Яков. — Бригада, техника. Шумно и не за один день.

— Да, я понимаю, что это задача ни одного дня. Дальше — свет. Освещение в каждой точке периметра, без тёмных углов вообще. Вдоль всего забора, на воротах, на калитке, по двору, и в той вырубленной полосе на опушке тоже. Часть — постоянное, дежурное, неяркое. Часть — на движение, чтобы вспыхивало в лицо тому, кто сунется ночью. Потом камеры. По всему периметру внахлёст, чтобы не было слепых зон. На воротах — отдельно, с записью лиц и номеров всех, кто подъезжает. Внутри двора. На входах в дом. Запись чтоб шла не только на месте, но и дублировалась куда-то ещё, на случай, если кто-то решит, что достаточно вынести один регистратор.

— Я понял про камеры. — Яков кивнул. — Есть люди, которые ставят такое тихо и хорошо.

— Тихо — обязательно. Теперь люди. Нужна охрана, посменная, с обходами по графику, который меняется, чтобы со стороны нельзя было угадать, когда какой угол пуст.

— Разумеется. — Он помолчал. — Чужих людей в дом сейчас пускать опаснее всего. Тот, кто за вами ходит, охотнее всего подсунул бы своего человека под видом охранника. Я подниму старые связи и буду искать проверенные контакты.

Я подошёл к окну.

— Дом старый. У таких домов всегда есть то, о чём забыли: старый погреб, ход из подвала, сухой колодец, дренаж, людская дверь, заложенная сто лет назад кирпичом в один слой. Мне нужны все планы поместья, какие найдутся. А где планов нет, пройдём с вами сами, ногами, простучим стены. Я хочу знать каждую дыру, ведущую под мою землю и в мой дом, раньше, чем её найдёт кто-то другой. Найдём — заложим намертво или поставим под наблюдение.

— Сделаю, — сказал Яков. — Планы запрошу, подвал пройдём.

Он коротко наклонил голову — тем своим поклоном, которым он отвечал не на просьбу, а на приказ, принятый к исполнению.

— Начинаю прямо сейчас, Роман Аристархович. Давно пора. Дом ждал хозяина, который займётся им всерьёз, а не будет жить в нём, как в гостинице между делами. Я рад, что дождался.

Он вышел, и я услышал, как он на ходу, ещё на лестнице, уже набирает первый номер.

«Ну наконец-то, — потянулось снизу: Чешир каким-то образом уже сидел в кресле, хотя минуту назад его тут не было. — Стены, замки, свет, который выжжет глаза всякой ночной дряни. Я одобряю всё до последней буквы. Особенно свет у фонтана. Только предупреди работяг: на территории есть начальство в чёрной шубе, и начальство не любит, когда об него спотыкаются с тачкой. Один наезд на хвост — и я насылаю несварение всей бригаде разом.»

Первая машина въехала в ворота через час.

Старенький грузовичок, груженный инструментом, лопатами, мотками сетки. Из кабины вылезли двое — толстый мужик лет пятидесяти, которого Яков встретил у крыльца как старого товарища, и парень помоложе, его сын или племянник. Они обошли ворота, потрогали ржавые петли, погудели чего-то между собой, и через двадцать минут во дворе уже визжала болгарка, и старые створки, державшиеся на честном слове с прошлого века, со скрежетом легли на землю.

Еще через час машин было уже четыре.

Двор, ещё утром тихий и пустой, наполнился людьми и звуком. У ворот резали и варили — там монтировали проём под новые, глухие, с электроприводом, который привезли отдельно, в заводском ящике. Вдоль стены, метр за метром, шла пара рабочих с длинной рейкой и краской: один простукивал кладку, искал слабые места и проломы, второй ставил метки там, где предстояло перекладывать. На северной стороне, где лес подходил к забору вплотную, заворчала тяжёлая техника — Яков где-то добыл небольшой трактор с отвалом и бензопилы, и трое мужиков в брезенте уже вгрызались в подлесок, валили молодую поросль и кустарник, оттаскивали к опушке, расчищая ту самую полосу голой земли, которую я хотел видеть между деревьями и стеной. Пахло свежим срезом, соляркой и горелым металлом от сварки, и этот запах работы, шумной и грубой, был мне сейчас приятнее любого другого.

Я спустился во двор и какое-то время просто стоял в стороне, смотрел.

Потом не выдержал и пошёл вдоль работ сам. Стоять и смотреть, как другие двигаются, было выше моих сил, особенно сегодня, с этим зудом под рёбрами.

Чешир сопровождал инспекцию в своей манере — то есть путался под ногами у всех сразу. Он возникал на штабеле досок, на капоте машины, на свежем пне, с которого озирал расчищаемую опушку, как полководец поле боя. Один из мужиков с тачкой едва не наехал на него, шарахнулся, выматерился, чуть не опрокинул груз, а кот сидел и смотрел на него с таким видом, будто это человек по неловкости подвернулся коту под лапы.

«Видал? — долетело до меня от штабеля. — Я тут хожу, инспектирую, проверяю качество, а они тачки гоняют, не глядя. Я же говорил: предупреди их про начальство. Этот, с тачкой, уже в моём списке. Сразу после Карловой.»

— Не лезь под колёса, и в список никто не попадёт, — сказал я негромко, проходя мимо.

«Я не лезу. Это они возят свои тачки там, где я стою. Разница принципиальная.»

Отдельно приехали те, про кого Яков сказал «ставят тихо и хорошо», — двое неприметных, в гражданском, с чемоданами вместо ящиков. Эти не шумели. Они медленно обошли весь периметр, задирая головы, прикидывая углы, и уже к полудню по столбам и карнизам поползли первые кабели и аккуратные коробочки камер, развёрнутые так, чтобы захватывать соседние внахлёст, без слепых зон. Тот, что постарше, подошёл ко мне сам, развернул на капоте машины план двора и показал карандашом, где встанет каждый глаз и каждый прожектор.

Электрики тянули отдельную линию под освещение — по верху забора, на воротах, по двору, и в вырубленную полосу на опушке уже несли столбы под прожекторы на движение. Кто-то долбил землю под кабель, кто-то разматывал бухты провода, кто-то на стремянке у крыльца прилаживал первый дежурный фонарь.

Яков был везде сразу, он управлял, тихо, без крика, переходя от бригады к бригаде, и каждый раз я видел, что люди его слушают и знают давно. Он отвечал на полслова, показывал пальцем, кивал, и работа шла дальше. К каждому новому лицу, появлявшемуся в воротах, он подходил первым, и незнакомых действительно вёл сразу ко мне.

За весь день таких было двое. Первый — электрик из бригады, которого взяли на замену заболевшему, парень лет тридцати с открытым лицом и заусенцами на пальцах. Яков подвёл его, представил, отошёл. Я пожал ему руку и задержал её на секунду дольше, чем требует приличие, и пока говорил с ним о пустом — давно ли в ремесле, женат ли, откуда родом, — тянулся даром по тому, что осталось на его ладони и в нём самом. Усталость. Утренняя ссора с женой из-за денег. Кредит на машину, который душит. Желание поскорее отработать смену и попасть домой. Тихий, замотанный, насквозь обыкновенный человек, в котором не было ни второго дна, ни чужого интереса ко мне. Я отпустил его руку и кивнул Якову: годится.

Второго, грузчика, привёзшего трубы, я считал так же и так же отпустил. Чужой закладки в них не было. Это ничего не доказывало насчёт завтрашнего дня и насчёт того, кого ещё пришлют, но сегодня мой периметр держался чистым, и я знал это не по бумагам и не по рекомендациям, а тем единственным способом, которому доверял до конца.

К вечеру поместье было не узнать. Старых ворот не стало, на их месте темнел свежий проём с торчащей арматурой под завтрашнюю установку. Вдоль стены белели десятки меток. Северная опушка поредела на добрый десяток шагов, и сквозь оставшиеся стволы теперь просвечивало голое, чистое пространство до самого забора. По двору тянулись траншеи под кабель, на столбах сидели первые камеры, а у крыльца, у ворот и в трёх местах вдоль стены уже стояли прожекторы, ждущие темноты.

Дом, несколько лет дремавший заброшенным, проснулся и зашевелился, оброс людьми, лесами и проводами, и впервые с того утра, как я в нём поселился, начал становиться тем, чем я хотел его сделать.

Я стоял посреди этого шума, смотрел, как мою землю приводят в порядок чужие умелые руки, и думал, что стены — это только начало.

К сумеркам бригады начали собираться. Визг болгарок стих, трактор на опушке заглушили, мужики стаскивали инструмент к машинам, перекликались устало, мыли руки под колонкой. Прохор подошёл доложить: проломы на сегодня закрыты наглухо, как обещал, ворот пока нет, но проём он на ночь зашил щитами, мышь не пролезет. Я поблагодарил, и грузовики один за другим выкатились за ворота, унося с собой дневной шум. Двор снова стих, но это была уже другая тишина — не тишина брошенного дома, а тишина дома, в котором закончился рабочий день.

Электрик, тот, замотанный, уходил последним. Перед тем как уехать, он защёлкнул что-то в новом щитке у крыльца и сказал, что свет запущен, дежурный горит постоянно, а на движение сработает само, проверять не надо, само поймает.

Темнота на дворе сгущалась медленно, по-весеннему. Я поднялся к себе, к окну кабинета, и ждал, сам не зная чего, как ждут первого снега.

Дежурные фонари занялись разом, без щелчка, мягким светом. Они шли по верху забора ниткой тёплых огней, обводя весь мой периметр, очерчивая в темноте границу того, что было моим. Двор налился светом снизу, от грунтовых светильников вдоль дорожек. На опушке, в той вырубленной полосе, вспыхнули и тут же погасли прожекторы на движение, поймав какую-то ночную птицу или ветку, и снова замерли, готовые.

А угол у фонтана горел.

Горел так, как я и просил, — двумя сильными лампами в упор, без единой тени, и каждая травинка, каждый камень бортика, каждая трещина на чаше были видны до мелочи, как на ладони хирурга под бестеневой лампой. Тот самый угол, из которого прошлой ночью на меня вышло то, чего не поймал ни дар, ни контур. Теперь он был выскоблен светом дочиста.

Я стоял у окна и смотрел на него долго. Если та тень придёт снова, ей придётся выйти на свет. А того, кто выходит на свет, я уже умею ловить.

Где-то внизу, в тёплой темноте дома, заворочался и затих Чешир. Дом стоял в кольце огней, закрытый на ночь, и впервые за всё время я почувствовал его не временным пристанищем, а своим — отвоёванным у запустения куском земли, который я начал держать.

Зазвонил телефон.