Я стоял со шторой в руке ещё несколько секунд и смотрел в пустой двор, в тот угол у фонтана, где полторы секунды назад прошло то, чего по контуру не было.

Дар держал своё. Двор пуст. Ни одной живой точки перед фасадом, кроме тёплой тяжёлой кляксы Тимошки за задней стеной и сухой собранной искры Якова в дальнем крыле. Карта живых, которую дом раскладывал во мне через кристалл, не врала ни разу с тех пор, как я научился её читать. Она не врала, когда я входил в чужие квартиры и знал заранее, сколько человек за дверью. За моей спиной я чувствовал Катю, чуть дальше по коридору Свету.

А глаза говорили другое.

Я закрыл веки и прокрутил тот же кадр ещё раз, как прокручивал сегодня кадр с разбитым стеклом, — медленно, по долям. Тень шла от провала аллеи к углу дома. Прямо, на двух ногах, пригибаясь. Не валкой переваливающейся походкой кабана. Не качающейся веткой — ветка не ходит через двор по диагонали. Живое существо. Живой шаг.

И ни одной точки на карте.

Я перебрал варианты, как перебирал всегда, выкладывая худший, средний и лучший. Лучший: я устал так, что мозг дорисовал движение там, где качнулась тень от облака на луне. Средний: по двору прошёл зверь, которого я не опознал в полумраке, и контур не показал его потому, что зверь для контура не считается за угрозу. Худший я знал и не стал формулировать вслух даже про себя — что есть способ ходить мимо моего дара, и кто-то этот способ применил у меня под окнами.

За спиной шевельнулся Чешир. Я обернулся.

Он сидел на одеяле в той же напряжённой дуге, уши прижаты, и смотрел мимо меня в окно. От него по-прежнему не шло ни одной мысли — ни про паштет, ни про Якова, ни про режим. Эта тишина в голове, где обычно стоял привычный кошачий гул претензий, давила сильнее, чем давил бы вопль.

— Видел? — спросил я тихо.

Он не ответил. Постоял так ещё секунду, потом медленно опустил уши в нормальное положение, повёл хвостом и улёгся обратно, свернувшись, и только тогда в голове у меня прорезалось его, короткое, без обычной ленивой растяжки:

«Я не понял, что я видел. Разбираться, что там за окнами я не пойду. Кот, который лезет в странные дела, долго не живёт, а я планирую прожить все девять раз. Закрой штору и спи. Если оно вернётся, я первый завоплю. Бесплатно.»

Я задёрнул штору до конца. Плотно, внахлёст, чтобы между полотнищами не осталось щели. Постоял у окна, прислушиваясь к дому через контур. Все на своих местах. Никого лишнего.

Тело не хотело ложиться. Та его часть, что прослужила двадцать лет в местах, где движение за окном означало большую опасность, требовала спуститься, обойти первый этаж, проверить окна руками, а не контуром. Выйти на улицу. Я постоял с этой тягой секунд десять, держа ладонь на холодном краю подоконника. Спуститься означало выйти на незащищенную часть темного леса и попасть туда, куда меня возможно специально вели. Я не спустился. Вместо этого я провёл по контуру безопасности самого дома, от подвала до чердака, кляксу за кляксой, замок за замком, и дом отозвался, всё на местах, все двери заперты, никого лишнего ни внутри, ни на земле. Будить Якова, чтобы он с фонарём вместе со мной обошёл двор в три часа ночи и ничего не нашёл, я не стал. Эту тень я положил в дальний ящик и придавил крышкой, как придавливают то, к чему вернутся при свете.

Сутки догнали меня разом, как догоняет волна того, кто слишком долго стоял к ней спиной. Я лёг. Матрас принял тело, и каждая мышца, державшаяся весь день на воле, начала отпускать хватку — плечо, поясница, сведённая челюсть. Чешир переместился в ноги тёплым весом.

Темнота пришла без перехода.

⁂

Я выплыл из сна не до конца, на той мелкой воде, где тело ещё спит, а слух уже работает.

Матрас качнулся. Рядом со мной поднялась Катя — осторожно, перенося вес медленно, чтобы не разбудить. Я слышал, как она встала, как босые ступни прошли по камню к стулу, как зашуршала ткань. Одевалась в полумраке, тихо, по-кошачьи, но Чешир все равно сказал бы, что он сделал бы это тише.

Серый свет едва тронул штору. Раннее утро.

Шаги вернулись к кровати. Она наклонилась. Я почувствовал, как прядь её волос скользнула мне по щеке, и следом — губы, тёплые, сухие, и этот поцелуй на секунду вытащил меня ближе к поверхности, чем я хотел.

— Спи, — выдохнула она почти беззвучно, мне в висок. — Машина у ворот. Я уезжаю.

Я хотел сказать что-то, удержать, договорить вчерашнее, но язык не слушался, и вместо слов вышло что-то невнятное, и она тихо усмехнулась, я услышал эту усмешку кожей.

— Знаю, — сказала она, будто я договорил. — Я тоже не доспала. Мы вчера остановились на середине, и я не успела сказать тебе ещё одно. Скажу, когда вернусь, на трезвую голову, не в четыре утра и не в полусне. Это важное, поэтому не хочу комкать. Просто держи в уме, что у меня к тебе остался один разговор. И он не про Демида.

Я что-то промычал, пытаясь зацепиться за её слова и не находя опоры, — сон тянул назад тяжёлой рукой. Сквозь него я отметил только тон: не злой, не тревожный, а тот собранный, которым она говорила вещи, решённые заранее. «Не про Демида». Я попробовал удержать это, и упустил.

— Записку я оставила на тумбочке, — добавила она. — С телефонами. Отцовский секретарь, гостиница, всё, по чему меня можно найти, если мой будет вне зоны. Ты вчера потерялся на сутки, так что теперь у нас правило: мы всегда знаем, как достать друг друга. Я своё условие выполнила. Твоя очередь. Три-четыре дня, — сказала она, выпрямляясь. — Веди себя прилично. Не лезь под пули. Корми кота.

Губы ещё раз тронули в этот раз мою щеку. Потом тепло отошло. Шаги к двери, лёгкие, быстрые. Скрипнула половица на пороге. Дверь притворилась мягко, без щелчка.

Я лежал и слушал, как она спускается по лестнице — четырнадцать ступеней, я знал их наизусть теперь, — как внизу коротко возник и пропал голос Якова, он уже не спал, как открылась и закрылась входная дверь. Через минуту далеко, у ворот, заурчал мотор чужой машины. Звук обогнул дом по аллее и ушёл в лес, истончаясь, пока не растворился совсем.

Контур отметил, как тёплая рыжая точка Кати выкатилась за периметр и пропала за кромкой моей земли.

Дом стал на одного человека пустее.

Я подумал об этом секунду — холодно, по привычке считать периметр. Ксюши нет. Сони нет. Теперь и Катя выехала за стену.

Чешир в ногах перевернулся, не просыпаясь, и прижался плотнее.

Я закрыл глаза и провалился обратно, на этот раз глубоко, без снов.

⁂

Проснулся я от того, что в комнате стало светло.

Не серо, как на рассвете, а по-настоящему светло, солнце пробило облака и легло на штору белым прямоугольником. Я открыл глаза, и тело первым делом отчиталось по списку: правое плечо тянет в шею, поясница держит ноющую полосу, левая ладонь саднит мелкими точками от вчерашней стеклянной крошки. Привычная утренняя ревизия человека, чьё вчера было длиннее, чем хотелось.

Часы на тумбочке показывали девять минут одиннадцатого.

Я полежал ещё минуту, прислушиваясь к дому через контур. Яков внизу, на кухне, двигался в своём бесшумном ритме. Тимошка где-то у фонтана. И ещё одна точка — тёплая, бодрствующая, не там, где была ночью. Света.

Двор был пуст. Аллея пуста. Я потянулся к тому углу у фонтана, где ночью прошла тень, потянулся осторожно, как языком к больному зубу. Ничего. Утренний двор, площадка, сухой фонтан, лес за ним. Контур держал четко, без сбоев, и в дневном свете вчерашняя тень казалась именно тем, чем я хотел её считать, — усталостью, дорисовавшей фигуру там, где её не было.

Я встал. Камень под ступнями обжёг твердостью и разбудил лучше воды. На тумбочке, прислонённая к бронзовому светильнику, стояла записка — сложенный вдвое лист, исписанный её быстрым почерком. Телефоны: секретарь отца, гостиница, ресепшен выставочного комплекса, какой-то добавочный. Внизу, отдельной строкой, без подписи: «Если пропадёшь снова — найду тебя и приеду, чем бы ты ни был занят.» Я перечитал последнюю строку дважды. В ней не было ни упрёка, ни шутки, было обещание, такое же будничное, как список телефонов над ним. Я сложил лист и убрал во внутренний карман, к телефону. Условие, которое она вчера выбила из меня в столовой, она закрепила бумагой, пока я спал. Кац в ней работал даже в нежности.

Рубашка — серая, из тех трёх, что Яков повесил в шкаф. Джинсы. В зеркале над комодом мелькнуло лицо: щетина перешла из заметной в откровенную, под глазами синева, на скуле тонкая царапина, которую я вчера не замечал. Лицо человека, которого, по выражению Жени, выкопали археологи.

На лестнице меня перехватили.

Чёрная молния возникла из ниоткуда — видимо, он караулил у двери, — пошла по перилам, прыгнула на плечо привычным живым воротником. Когти прихватили рубашку точечно, без веса, и в голову хлынуло сразу, на полной громкости, будто и не было паузы со вчерашней ночи.

«Наконец-то. Рыжая ушла, поцеловав тебя на дорогу. Меня — нет. Ни погладила, ни попрощалась, ни паштета на память. Я запомнил этот факт и внёс в список. Когда будем делить наследство, она получит на одну рыбную голову меньше, чем рассчитывает.»

— Доброе утро тебе тоже, — сказал я, спускаясь.

«Утро у тебя. У меня уже почти обед, а я ещё не ел по-человечески. По-кошачьи. Ты вчера обещал третий паштет вечером. Вечер прошёл. Ночь прошла. Где паштет, Рома? За тобой долг, и проценты по нему капают каждым моим голодным взглядом. Я мучаюсь, не знал, что ты берешь меня для того, чтобы издеваться. Тогда бы я сразу перестал бы есть и умер бы от голода, зато честно, и без всех этих многочисленных страданий! Как можно не жалеть собственного кота? Ты что, хочешь отдать меня кому-то? Выкинуть, да? Как ненужного!»

— Спустимся — разберёмся.

«Я слышал это вчера. И позавчера. Твои „разберёмся“ — это бездонная яма, в которую падают мои законные паштеты. Неужели ты думаешь, что я каждый раз буду опускаться и выпрашивать? Нет уж! У меня родословная! Я просто в один день перестану есть, и тогда ты останешься без меня.»

Он переступил лапами на плече, обвил хвостом шею и затих с видом кредитора, временно отложившего взыскание. И тут же, без перехода, выдал тише, без язвы:

«А оно ночью так и не вернулось. Я слушал. Двор молчал. Лес молчал. Может, тебе и правда привиделось. А может, оно умеет ходить так, что даже я не слышу. И вот это мне не нравится сильнее, чем пустая миска.»

Я не ответил. Кот сказал то, о чем я сам думал.

Внизу пахло выпечкой. Тёплым тестом, печёным мясом, и от этого запаха живот свело голодным узлом — я вспомнил, что вчера за весь день съел полкоробки казённых макарон и придорожный бургер.

Света сидела в столовой, у дальнего конца длинного стола, и пила кофе.

Она была одета по-городскому — те же тёмные брюки, свитер, волосы собраны в низкий хвост, аккуратный, не растрёпанный. На столе перед ней стояла чашка, и она держала её обеими ладонями, грея пальцы, хотя было тепло. Лицо собранное, но под глазами лежала бессонница, которую не спрятал ни сон, ни кофе. Она подняла на меня взгляд, когда я вошёл, — внимательный, оценивающий, тот же, что и в первую ночь, только усталее.

— Доброе утро, — сказала она.

— Доброе.

Яков возник бесшумно, с подносом, и начал расставлять передо мной завтрак с той скоростью, с какой это делает человек, готовивший заранее и ждавший только, когда хозяин спустится. Пирог с мясом, разрезанный на куски, ещё тёплый, с поджаристой коркой. Творог в глубокой миске, со сметаной. Тарелка с нарезанным сыром. Бутерброды — хлеб, масло, тонко резанная ветчина. Чайник. Кофейник. Всё встало на стол за полминуты, аккуратными рядами.

— Кофе или чай, Роман Аристархович?

— Кофе. Спасибо, Яков.

Он налил, поставил кофейник на подставку и отступил к своей привычной точке наблюдения, откуда видел стол целиком и не мешал собой.

Чешир спрыгнул с плеча на стул рядом, прошёлся по сиденью, привстал передними лапами на край стола и навёл нос на пирог.

«Так. Пирог. С мясом. С настоящим мясом, я чую отсюда. Старый жилет, ты обрёл совесть или просто перепутал, что коту нельзя? Дай мне кусок. Я должен проверить, не отравлено ли. Если упаду мордой в миску — ты будешь знать, что мясо испортилось, но тебе придётся жить с этим всю оставшуюся жизнь.»

Чешир подошел к пирогу вплотную.

— Я приготовил для него отдельно. Без теста, без лука. Лук кошкам противопоказан. Чистое мясо, проваренное. Оно будет получше паштета. Как остынет, я сразу подам.

«Слышал? 'Когда оно остынет" Рома, ты видишь этот произвол? Он не подготовился! Тебе сделал завтрак, а про меня забыл! Сделай что-нибудь, ты вообще-то барон. У тебя кольцо. И в смысле то мясо лучше паштета? Рома! Он мне условия ставит! На мой же завтрак!»

Я сел нормально. Чешир, проворчав про попранное достоинство, тоже сел — прямо, обвив хвостом лапы, с видом существа, идущего на унизительный компромисс под давлением обстоятельств. Яков поставил перед ним блюдце. Кот обнюхал, выдал короткое «приемлемо» и погрузил морду.

Я взял кусок пирога. Первый укус прошёл по телу почти физически — горячее тесто, мясо, и голова, плывшая с утра, начала проясняться. Света смотрела, как я ем, и молчала, грея ладони о чашку. Я не торопил. Человек, который собирается говорить, начинает сам, если его не толкать.

Мы сидели в этой паузе, и я работал ею, как работают тишиной на допросе, не заполняя, давая ей набрать вес. Света оценивала меня поверх чашки, тем же цепким взглядом, что и в первую ночь, только теперь к оценке примешалось что-то ещё, чего тогда не было. Так смотрят, когда взвешивают не угрозу, а человека: можно ли ему сказать, удержит ли он чужое в себе, не обернётся ли услуга счётом. Я ел спокойно, не поднимая на неё глаз дольше секунды, и тем давал ответ, который словами не передаётся: я никуда не спешу и ничего от тебя не жду.

В тишине было слышно, как Чешир вылизывает блюдце, гоняя его носом по столу с тихим фарфоровым скрипом. Обычное утро в доме, где у каждого за спиной несданная ночь. Я доедал первый кусок и тянулся за вторым, и в этот момент она решилась.

Она начала на втором моём куске.

— Роман. — Поставила чашку. Пальцы сцепились вокруг неё, потом расцепились. — Я обещала тебе вчера разговор. Ты был занят, потом не вернулся. Я думала, не дождусь и уеду молча. Но мне нужно было тебя дождаться.

— Слушаю.

Я отложил вилку, чтобы не звякать приборами поверх её слов. Яков стал ещё неподвижнее, чем был.

— Я хочу сбежать от своего отца. Навсегда. У меня есть план, и я к этому давно готовлюсь. В тот день мне позвонили. Это произошло неожиданно, я не была готова. И передали поддельные документы. Те, по которым меня не существует как Ломовой.

— И ты осталась у Элизабет…

— Да. — Она кивнула. — Я не могла вернуться в тот вечер с этими документами в сумке. Охрана каждый раз осматривает меня, но в тот день смена охраны была особо жестокая. Остальные не такие дотошные.

— Поэтому ты решила переждать у подруги, — сказал я. — До утренней пересменки, пока не заступит новая смена.

— Да. А ночью пропал Максим. И всё посыпалось.

— А Элизабет знает? — спросил я. — Про документы, про побег.

— Нет. — Света качнула головой. — Лиза думает, что я просто поссорилась с отцом и мне негде ночевать. Я ей не говорю настоящего, и не потому, что не доверяю. Наоборот. Чем меньше она знает, тем чище она перед Драгомировыми и перед моим отцом. Я не стану вешать на неё свой побег за неделю до того, как её саму введут в графский род. У неё и так земля под ногами тонкая, она приёмная, без своего имени, держится на одной любви Максима. А теперь Максим… — Она не договорила, посмотрела в окно. — Теперь и эта опора под вопросом. Так что нет. Лиза не знает ничего, и пусть не знает. В тот вечер все пошло не по плану. Второй раз за день. Графский наследник пропал — значит, рано или поздно туда придут. Полиция, жандармы, люди его отца. И меня там найдут — Светлану Ломову, дочь Первого Дома, без причины ночующую в чужой квартире в ночь, когда пропал хозяин. Я не должна была попадаться никому на глаза. Лиза сказала, что с тобой безопасно, ты детектив.

Картина сходилась. Она не была частью чьего-то плана против меня. Она была человеком, который убегал, и я случайно оказался дверью, в которую можно было выскочить.

— Тебе нужна помощь?

— Нет, Роман. Спасибо, но нет. Через несколько дней меня здесь не будет. Совсем. И чем меньше людей будут знать, куда я делась, тем дольше я проживу той жизнью, которую выбрала. Ты вчера дал мне укрытие на одну ночь, и этого больше чем достаточно. Помощь — это связь. А мне сейчас нужно оборвать все связи, а не заводить новые.

— Хорошо, я надеюсь у тебя все под контролем, но знай, если что-то случится ты всегда можешь связаться со мной напрямую или через третьих лиц. Я помогу. Ты не похожа на преступницу.

— Спасибо.

Она встала, допив кофе.

— Мне нужно ехать. Чем дольше я здесь, тем хуже, я не хочу подставлять тебя. Сегодня все та же смена, я им звонила, говорила что со мной все в порядке. Мне нужно вернуться домой, потому что я не успела все забрать. Это должно было произойти через месяц. Я не уезжала раньше, потому что хотела попросить, чтобы ты никому не рассказывал о том, что видел меня и помогал мне, и попроси своего друга, чтобы он тоже молчал. Потому что в этом случае, попадем мы все, а отец не будет разбираться у кого какой статус, он отомстит каждому, кто был замешан.

— Конечно, я понял. Считай, что ничего не было, Яков вызовет такси.

— Спасибо.

Яков уже доставал телефон. Она взяла сумку, которая уже стояла у её ног и встала из-за стола.

Чешир проводил её взглядом от стула.

«Уходит. И хорошо. Один пожар на дом от рыжей я ещё терплю. Второй — это уже коммуналка, а я не делю территорию.»

У двери Света обернулась.

— Роман. — Помолчала. — Спасибо.

Она кивнула и вышла. Яков притворил за ней дверь, и через стекло я видел, как она спустилась по ступеням и встала у фонтана, ждать. Контур держал её тёплой точкой, спокойной — страх в ней улёгся, адреналин отступил, дальше был лишь план, которому она следовала. Минут через десять у ворот заурчало такси. Точка Светы прошла по аллее и выкатилась за периметр.

Дом стал ещё на одного человека пустее.

Я сидел на кухне с остывшим кофе и считал. Катя за стеной, в чужом городе. Света исчезла, и я обещал, что её не было. Ксюша у Демида. Соня в центральном офисе. За полторы недели мой периметр сжался с обжитого до почти пустого, и в этой пустоте остались Яков, Женя и кот, требующий паштет. Ворожцов сказал бы, что так безопаснее. Ворожцов был бы прав по своей логике и неправ по моей, потому что пустой периметр это не крепость. Это мишень, с которой убрали свидетелей.

Яков вошёл на кухню, когда я допивал кофе.

— Роман Аристархович. У меня плохая новость для вас.

Яков взял пульт, включил большой экран на стене. Звук возник на середине фразы, и диктор — женский голос, отрепетированный, тот, которым читают и погоду, и катастрофы, — договаривал то, что я услышал уже целиком, хотя застал только хвост.

«…состояние наследника графа Драгомирова, по заявлению клиники, остаётся крайне тяжёлым. По уточнённым данным, после операции пациент не пришёл в сознание и находится в коме. Прогнозы врачи давать отказываются. Следствие по факту покушения продолжается, ведомственная принадлежность дела уточняется…»