Сон, ещё минуту назад валивший меня с ног, исчез без следа. Тело разом включило всё обратно, и я стоял посреди столовой собранный и ясный, как над раскрытым делом. Усталость осталась лежать под этим тяжёлым слоем, но управление перешло к той части меня, которая в прошлой жизни просыпалась на одно слово и не засыпала, пока слово не оказывалось понято до конца. На столе оплывали свечи, зажжённые Катей на двоих и догоревшие в одиночестве. У ножки стола над вылизанным блюдцем сидел Чешир. В дверях кухни ровной тёмной чертой стоял Яков.

— За кого?

— За Демида Мариарцева.

Имя вошло двумя ударами. Первый был простым, человеческим: чужому мужчине отдают мою женщину. Второй лёг глубже, потому что Демид Мариарцев значил для меня куда больше, чем абстрактный чужой мужчина. Я несколько раз сталкивался с ним и запомнил его как того, с кем ещё придётся играть на одном поле. Ксюшу он переманил аккуратно, главенство территорий показывал каждый раз, не упуская случая, и ни разу не опустившись до открытой грубости.

— Что-то мне подсказывает, что ты не сама так решила, иначе, тебя бы тут не было.

— Папа так решил. Сказал, что это отличная партия. А с тобой не безопасно, что Демид перспективен, что через год я скажу отцу спасибо. Он сказал, что барон Крайонов — занятный молодой человек с тёмной родовой историей и талантом притягивать неприятности, и что он желает мне мужа, рядом с которым в меня не будут стрелять.

— Любопытно, — сказал я. — Вчера это была фигура речи. А сегодня в человека напротив меня действительно выстрелили через окно.

«Интересный человек этот старший Кац, — подал голос Чешир, вылизывая Усы. — Я бы его понюхал поближе. От таких всегда тянет чем-то кислым из-под одеколона.»

Я мысленно отмахнулся от кота, хотя зерно в наблюдении было.

— Я не пойду за Демида, — сказала Катя, и зелёные глаза держали меня в упор. — Пусть лишает наследства, статуса, всего. Мне двадцать, у меня голова работает. Без камней и золота Иосифа Каца я проживу. Я не собираюсь продаваться за деньги. Ты мне нравишься и я останусь с тобой.

В груди поднялось тёплое, потому что меня выбирали против Дома и против денег, открыто, и в прошлой жизни так меня не выбирал никто. Холодная половина головы при этом считала ходы и видела, чем оборачивается фраза «пусть лишает наследства», брошенная наследницей в четыре утра.

— Послушай, я разнимал чужие конфликты и знаю, как они устроены изнутри. Решение, принятое на агрессии, — самое дорогое из всех возможных. Лишённого наследства назад не возвращают. А вот помолвку при желании можно и отменить: это вопрос рычагов и времени, а не чувств. Он не сообщал об этом пока никому? Только тебе?

Она кивнула.

— Это хорошо, он сообщил тебе новость. Значит, ждёт твоей реакции. Если бы ему было все-равно он бы сообщил об этом публично. Поговори с отцом ещё раз, спокойно. Оставь ему возможность отыграть назад, сохранив лицо, — людям его склада важнее всего не выглядеть уступившими даже перед собственной дочерью. Найди ему такую форму, и его желание изменится.

— Поздно, Ром. Ты рассуждаешь о человеке, которого не знаешь. И «по-хорошему» с ним не работает, потому что никакого «по-хорошему» у него нет. Есть только то, что решил он. Он не торгуется и назад не отыгрывает. Он давит, без выражения, пока человек напротив не устанет и не примет его волю за свою собственную. Для него моё согласие и есть та самая форма, которую ты предлагаешь искать. И он будет давить, пока я её не подпишусь. А то, что он еще не сообщил это по новостям лишь показывает, что у него есть какой-то план по этому поводу. Он с моим мнением в таких вопросах считаться не станет. Он считает, что лучше знает, где и с кем мне будет лучше. Завтра я улетаю с ним в другой город, на большую отраслевую выставку. К ней готовились полгода, и там будет одно очень высокое лицо, ради которого всё и затевается. Если я не появлюсь, это будет пощёчина даже не отцу, а хозяину выставки. Подставлять этого человека вот так, на людях, я не стану.

— Сколько тебя не будет?

— Дня три-четыре. Открытие, приёмы, переговоры отца, обратная дорога. Я отыграю роль дочери, улыбнусь кому положено. Просто отбуду эти дни и вернусь. К тебе. Мне кажется он специально выбрал такой момент, сообщил мне эту новость, зная, что я не смогу оборвать с ним связь в момент. Завтра он снова начнет давить, только уже в живую. Шаги Каца всегда просчитаны наперед. Поэтому я просто откажусь от наследства и уйду из семьи. Жить всю жизнь с тем, кто мне не нравится, я не собираюсь.

Ее слова начали идти словно сквозь туман. Кл мне возвращались по новому события дня и последних нескольких недель. Вокруг меня что-то стягивалось, всерьёз, и любой, кто стоял близко, попадал в радиус.

— Катя, — сказал я осторожно, заранее зная, как это прозвучит. — Может, после выставки тебе стоит немного побыть у отца. Безо всякой свадьбы и примирения, просто переждать. То, что случилось в «У Кариба», — не случайность. Внимание ко мне поднялось до уровня, на котором стоять рядом опасно. Дом твоего отца — это стены, охрана, имя, которое не рискнут задеть. Там тебя никто не достанет. Такой безопасности я тебе пока дать не могу.

Я выговорил это и стал ждать, потому что предлагал ей на время отойти от меня подальше, предлагал искренне, и в этом учитывалась логика.

Она смотрела на меня долго.

— Нет, — сказала она наконец. — Ты пытаешься спрятать меня в надёжное место, и в твоей голове это дом отца. А для меня дом отца — клетка. Ты прячешь меня от пули и сдаёшь прямо в руки тому, от кого я бегу. Через неделю там я буду помолвлена, через месяц замужем, и поздно будет плакать. Жить у отца бессмысленно: каждый день под его крышей — это день, который он у меня отбирает настаивая на свое. Ты не знаешь, как он умеет убеждать. На расстоянии я могу ему противостоять, вблизи он словно гипнотизирует меня. Я совершу поездку, просто потому что это было решено заранее. После — перевезу свои вещи к тебе.

— Ты понимаешь, что рядом со мной опасно не фигурально, — сказал я.

— Понимаю. Я понимала это весь сегодняшний день, одна, не зная, жив ты или нет. И всё равно выбираю. Так что моей же безопасностью меня не отговаривай. Это мой выбор, и я сделала его давно.

Я взвешивал. Холодная половина выкладывала неприятное: я собирался ввести женщину, которая мне нравилась, в самый центр того, что вокруг меня стягивалось, сделать её ещё одной точкой боли, через которую по мне можно бить, как ударили сегодня через Максима. Я слишком хорошо знал, как это происходит, потому что в прошлой жизни делал так сам — находил у фигуранта самого дорогого человека и давил через него, постоянно и безотказно, ведь через любовь ломается даже тот, кого не берут ни деньги, ни боль. Привести Катю под свою крышу значило назначить её этой самой точкой для всякого, кто решит меня сломать. Ладони мои ещё помнили грудь Максима под пальцами, и воображение услужливо подставляло на его место рыжие волосы. Эта половина была права. Но тяжелее оказалась другая правда. Дом Иосифа Каца отдавал Катю Демиду. Город и съёмная квартира не защитят ее в полной мере. Единственным местом, где я мог обеспечить её безопасность собственными руками, был мой дом. Здесь я мог держать входы, видеть приходящих и диктовать правила. Та же логика, которую я выложил себе в подольской камере, когда Ворожцов уговаривал меня бежать: охота на бегущего короче охоты на хозяина периметра. Бежать я не собирался. И ей бегать не дам. Заведу за свои стены и сделаю эти стены настоящим бункером.

— Хорошо, — сказал я. — Перевози все свое после поездки. Будешь жить здесь.

Лицо её изменилось, упрямство на секунду уступило чему-то совсем детскому, и она тут же спрятала это обратно.

«Так, погоди, — встрепенулся Чешир и сел. — Рыжая переезжает насовсем? С вещами? Это серьёзно меняет расклад. Я, в общем, не против, она чешет за ухом лучше тебя и пахнет приятнее. Но если её тряпки покусятся на моё кресло у камина — пусть сразу подыскивает себе другое место. Кресло обсуждению не подлежит, я его выслужил. Да у нас дома нет камина, но ты понял, о чем я говорю, это фигура речи. Надеюсь у нее нет там никаких животных? Я один в своем роде и конкурентов не потерплю!»

— Только в ответ на твоё условие будет моё, — сказал я Кате, и она вскинула бровь. — К твоему возвращению этот дом станет безопасным по-настоящему и ты будешь принимать новые правила, от которых будет зависеть твоя жизнь.

И я увидел разом, как чертёж, всё, что предстоит сделать. Сейчас усадьба не защищала ничего. Забор местами осыпался и зарос, в нём зияли проломы. Ворота открывались вручную. По периметру не стояло ни камеры, ни датчика, ни единого фонаря с реакцией на движение. Аллея от ворот к дому тянулась глухой зелёной кишкой без всякой точки обзора, в которой можно спрятать кого угодно. Первый этаж смотрел во двор высокими старыми окнами с одинарным стеклом, и любое из них вынималось из рамы за минуту. Единственной сигнализацией в поместье оставался Тимошка, чуявший чужого за сотню метров, и на эту хрюшку я последние недели полагался больше, чем имел право.

Я поставлю камеры по всему периметру — на воротах, на въезде, на доме — и заведу запись на ту систему, что уже стоит у меня в кабинете, чтобы всё стекалось в одну точку и я мог смотреть откуда угодно. Каждое подключение нужно проверить, чтобы в сигнал никто не влез. По линии забора встанут прожекторы с датчиками движения, и ночью двор будет читаться как днём. Сам забор я обойду по кругу, заделаю проломы и заменю ворота на нормальные, с замком. Понадобятся люди — посменная охрана, хотя бы пара человек на ночь, пока всё не уляжется. Проверять их буду сам: отсеивать тех, кому нельзя доверять, я научился ещё в прошлой жизни и руку с тех пор не потерял. Денег это съест изрядно, и деньги как раз появились — полтора миллиона за дело Карловой лежали в банке и просились в работу, а лучшего применения, чем стены вокруг той, кто решила за этими стенами жить, я им не находил.

И тут меня настигла мысль, которая ещё сутки назад показалась бы издёвкой над самим собой. Ворожцов в той камере советовал мне закрыть агентство, осесть в поместье и заняться баронскими досугами — перебрать винный погреб, засадить клумбу цветами, и я решил, что скорее сдохну, чем последую ему. Сейчас выходило, что осесть в поместье — мысль не такая уж глупая, если понимать её по-своему. Сделать из дома базу. Крепость с обзором, периметром и тылом, из которой удобно работать и в которую тяжело влезть. Я тринадцатый, возвращённый род, единственный носитель кристалла под этой крышей, и жить на авось, с дырой в заборе и кабаном вместо сигнализации, мне больше нельзя.

«О, ремонт, — снова влез Чешир. — Чужие люди, дрели, монтажная пена, топот целыми днями. Ненавижу всеми девятью жизнями. Но если после этого в дом перестанут лазить через дыру всякие, кого я лично не одобряю, — потерплю. Условие одно: охране сразу растолкуй субординацию. Главный в доме я, потом ты, потом, так и быть, рыжая. Якова не трогаем — он вне иерархии.»

— Ром, — сказала Катя совсем тихо, и весь запал к этой минуте из неё вышел, осталась одна усталость. — Я буду следовать всем правилам. Пойдём спать. Мне в девять вставать, отец пришлёт машину.

Я кивнул.

Мы поднялись по широкой каменной лестнице, шаги отдавались от плит ровным гулким эхом. Дом обживался мной медленно — ногами, руками, привычкой, — и я ловил себя на том, что начинаю звать его своим без внутренней оговорки.

Снизу, с первого этажа, донёсся тихий звук: мягко, без хлопка, затворилась дверь. Яков ушёл наконец к себе. Все это время он держал вахту у моего порога, не ложась, и закрыл её только теперь, когда я вернулся и поднялся спать. Через контур я чувствовал, как его сухая собранная точка осела на своё место и впервые за день расслабилась.

Чешир тёк впереди нас чёрной лентой, оглядываясь, идём ли мы следом, как пастух проверяет отару.

«Учтите оба, — донеслось от его спины ворчливо, — это вопиющее нарушение режима. Приличные коты в такой час видят третий сон, а я тут вожу вас по лестнице, как швейцар в халате. Завтра отсыпаюсь до обеда, и кто посмеет меня будить — лишится пальца. Маленького, для начала, я существо гуманное.»

Спальня встретила меня привычным полумраком. Каменные стены, комод с зеркалом у двери, огромная резная кровать, изголовье которой повторяло тот же родовой узор из листьев и ветвей; в первую ночь она показалась мне нелепо большой, а сейчас я уже не представлял другой. На тумбочке стоял светильник, к которому не шло ни одного провода, и сейчас он горел мягким светом. Окно выходило во двор, на фонтан. Катя сбросила вещи, забралась под одеяло и провалилась почти сразу, как проваливаются люди, додержавшиеся до края и наконец себе разрешившие. Дыхание её выровнялось за минуту. Чешир вспрыгнул в ноги кровати, потоптался с дотошностью землемера и улёгся тёплым весом мне на голени.

«Ноги ледяные, — пожаловался он, устраиваясь поплотнее. — Где ты их застудил, в той своей скамейке в жандармерии? Если я завтра буду кашлять, мне понадобится сиделка!»

Потом спустя несколько минут.

«Не кисни, — долетело сонно, без обычной язвы. — Пуля, конкурент, свадьба — это всё поправимо. Ты живой, рыжая под боком, и паштет в холодильнике. По кошачьим меркам у тебя идеальная жизнь. Спи давай, утром разберёшься, кого кусать первым.»

Я не спал, хотя тело умоляло. В голове крутились вперемешку камеры, проломы в заборе, Демид, фрагмент пули в чужом сейфе, Максим. Стоило прикрыть глаза — под веками вставал кабинет «У Кариба»: Максим у окна, поворот, белая паутина по стеклу. И его губы, шевельнувшиеся над словом, которое я так и не разобрал. Минут через двадцать я тихо поднялся, чтобы не разбудить Катю, и подошёл к окну задёрнуть штору плотнее: луна выбралась из облаков и заливала спальню белёсым неуютным светом.

Окно спальни выходило во двор, на фонтан и дальше — на чёрную стену леса. Я взялся за край шторы и на секунду задержал взгляд на дворе внизу.

Между фонтаном и кромкой деревьев, у дальнего края площадки, скользнула тень. Длинная, в человеческий рост, низко пригнутая. Она прошла от тёмного провала аллеи к углу дома и растворилась в полосе, куда не доставал лунный свет, за те полторы секунды, что я держал её глазами.

Я замер со шторой в руке. Сердце ударило один раз, гулко, и пошло ровнее, потому что я уже считывал. Так не двигается кабан: Тимошка низкий, грузный, переваливается с боку на бок, а это прошло прямо, на двух ногах, пригибаясь. И главное — я потянулся к кристаллу, к контуру, к карте живых точек, которую дом держал для меня, и контур молчал. Яков у себя. Тимошка за домом, его тёплая тяжёлая точка стояла именно там, за задней стеной, а не перед фасадом. Перед домом, во дворе, где полторы секунды назад прошла тень, по контуру не было никого.

За спиной на кровати шевельнулся Чешир. Я услышал, как он поднял голову и сел, и обернулся. Кот смотрел мимо меня, в окно, в тот же самый угол двора. Уши у него были прижаты, спина вытянулась в напряжённую дугу, и впервые на моей памяти от него не шло ни одной мысли — ни про паштет, ни про Якова, ни единой. Он молчал и смотрел туда же, куда смотрел я, и это молчание сказало мне больше, чем сказал бы любой его вопль.

Двор был пуст. Мой дар говорил мне, что двор пуст.

А глаза говорили, что по нему только что кто-то прошёл.