Катя была в мягком черном спортивном костюме. Рыжие волосы высохли и лежали за спиной, она их не собирала. Лицо без косметики, бледное, с тёмными полукружьями под глазами человека, который очень много переживал. Она остановилась и я увидел её глаза — зелёные, прямые, и в них не было ни слёз, ни облегчения, которого я малодушно ждал. В них стояло выстуженное за сутки спокойствие, которое страшнее крика.

— Живой, — хмыкнула она и подняла брови.

— Живой, — попытался максимально аккуратно ответить я.

— Стоишь… Целый… Руки-ноги на месте… Особенно руки…

— На месте.

Она снова пошла на меня, и шаг у неё был отмеренный, правильный, без спешки, и от этой правильности мне захотелось сделать шаг назад, чего я не сделал. Мой опыт подсказывал мне стоять на месте.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки и оглядела меня сверху донизу — быстро, цепко, тем взглядом, каким осматривают вернувшегося из боя: цел ли, не врёт ли поза, где он на самом деле ранен. Взгляд задержался на плече, которое я держал чуть выше другого, на руках, на скуле. Я видел, как в ней в одну секунду сошлись две силы, способные разорвать человека пополам, — облегчение оттого, что я стою перед ней живой, и ярость оттого, что за этого живого я заставил её заплатить нервами. Облегчение проиграло. Оно всегда проигрывает первым, потому что злиться можно на живого, а на мёртвого уже поздно, и весь невыплаканный страх ищет выход через злость, как вода ищет уклон.

— Я звонила тебе пятьдесят два раза, — сказала она. Голос держался низко под полным контролем, и контроль этот стоил ей усилия — я видел по тому, как подрагивала мышца на её скуле. — Пятьдесят два, Ром. С обеда. Сначала раз в час, спокойно, потом каждые двадцать минут. И всякий раз ровные гудки в пустоту, будто ты держишь телефон в руке, видишь, кто звонит, и сбрасываешь. Даже «абонент недоступен» объяснил бы мне больше, чем эти гудки. Я, конечно, понимаю, что я тебе особо ничего ге могу предъявлять, но какое-то элементарное уважение ко мне должно быть? К моим чувствам, к моей…

— Он был на беззвучном, — поспешно прервал её я, чтобы не раскалять её еще больше.

— Я поняла. Что на беззвучном.

— А потом ещё интернет в доме лёг, — добавила она, и продолжала в той интонации, как будто не приняла мой аргумент, и в голосе мелькнула отдельная, бытовая злость поверх большой. — Среди дня, разом. Яков сказал, авария у провайдера. Я полдня просидела с одной палочкой мобильной связи в этом каменном мешке, в лесу, где сигнал ловит у северного окна и больше нигде. Хорошо хоть до новостей дотянулась.

Я смотрел на неё и держал лицо, стараясь не показывать ни одной лишней эмоции. Яков срезал интернет, чтобы заголовок с фотографией ленты и словом «покушение» не нашёл её первым, чтобы я успел рассказать сам. Она приняла это за аварию провайдера и злилась на провайдера, и разубеждать её я не стал. Пусть остаётся аварией.

— Я весь день ходила по этому твоему дому, — сказала она, и голос на секунду сменил регистр, ушёл из обвинения в усталое перечисление. — Яков водил меня, показывал комнаты. Библиотеку твоего отца, гостевые, кухню, погреб. Дом огромный. Я ходила и думала, что вот сейчас ты приедешь, и я покажу тебе всё это заново, уже как сама все вижу. А потом прошли два часа, три, четыре, телефон молчал, и дом превратился в место, где я застряла и не знаю, что с тобой. Свечи эти я зажгла к девяти. Думала, ты войдёшь, и пусть будет как вчера. Они догорели наполовину и потухли, а ты так и не вошёл.

Я посмотрел на свечи. Огарки сидели в бронзовых чашечках кривыми пеньками, фитили обуглены, воск застыл потёками по краям. Она зажгла их на двоих и просидела с ними одна до тех пор, пока они не сдались. Она говорила спокойно и о домашних вещах, но мне почему-то казалось, что спокойный тон это только начало, ну, или Яков замотал её специально по дому так, чтобы у нее не осталось сил.

— В десять вечера я прочитала, что в ресторане под Подольском стреляли в графского наследника, — продолжила она, и тон у неё пошёл ниже, в ту опасную область, где слова замедляются. — В Подольске. Куда ты уехал утром. К Максиму Драгомирову. Графскому наследнику. — Она сделала крошечную паузу. — Я полночи сидела за этим столом и смотрела на твой телефон в списке вызовов, и думала, что выбираю между двумя вариантами. Либо тебя нет, и мне об этом просто ещё не сказали. Либо ты есть, и тебе настолько на меня плевать, что ты не нашёл секунды написать «я жив». Я не знала, какой из них хуже.

Между пальцами её правой руки, висевшей вдоль тела, пробежала искра — мелкая, голубоватая, с тихим сухим треском, какой бывает от статики. Воздух в столовой был влажный, ноябрьский. Статике взяться было неоткуда. Значит, не устала.

Я считывал её привычно, против воли, потому что эта часть меня не выключалась даже на четвёртом часу ночи. Сутки держались на ней так же тяжело, как на мне. Кожа под глазами потемнела до синевы, веки набрякли, и моргала она реже обычного, тем замедленным морганием, которое приходит к человеку за чертой усталости. Левая рука то и дело тянулась к вырезу костюма и теребила ткань, выдавая тревогу, которую лицо прятало. Босые ступни на холодном камне она переставляла чаще, чем нужно, грелась, сама того не замечая. Голос держался правильно, и держать его стоило ей всего, что у неё ещё оставалось. Передо мной стоял очень сильный человек на исходе сил, и я надеялся на мирное урегулирование ситуации.

Я знал, что нужно сказать. У меня в той жизни был готовый набор для таких разговоров, отработанный, рабочий — про обстоятельства, про невозможность, про то, что я не контролировал ситуацию. Каждая фраза из этого набора была правдой и каждая прозвучала бы сейчас как щит, а человек, который выставляет щит, признаёт, что напротив враг.

— Прости, — сказал я. — Я виноват. Полностью признаю свою вину.

— Это я уже вижу по лицу.

— Я поставил телефон на беззвучный утром, перед встречей с Максимом. Привычка. Я делал это сотни раз и сотни раз снимал потом. А сегодня не снял, потому что в Максима выстрелили через десять минут после того, как я сел напротив него, и дальше у меня не было ни одной секунды, в которую я бы вспомнил про тумблер на корпусе. Я зажимал ему рану. Меня увезли в жандармерию. Я двенадцать часов просидел в камере без телефона, ремня и шнурков. Когда мне всё вернули, аккумулятор был мёртвый. Я зарядил его только в машине, полчаса назад, и тогда увидел твои звонки. Все пятьдесят два.

Я говорил честно, без нажима, выкладывая факты в том порядке, в котором они случались, и следил за её лицом. Спокойствие держалось, но под ним пошло движение — она считала срок, прикидывала, складывала «двенадцать часов в камере» с тем, что прочитала в сводке.

— Тебя забрали в жандармерию, — повторила она медленно.

— Как свидетеля. Я сидел напротив, когда стреляли.

И вот здесь она изменилась. Спокойствие держалось на одном — на версии, в которой я был виноват по-человечески, забыл, отмахнулся, поставил работу выше неё. Эта версия позволяла злиться чисто, без примеси страха. Слово «напротив» выбило из-под неё опору. Зрачки её сузились, потом расширились, она нахмурила брови.

— Напротив, — сказала она. — Ты сидел напротив человека, в которого стреляли.

— Через стол. Метра полтора.

— Насколько близко прошло от тебя?

— Катя.

— Насколько близко, Ром. Отвечай на вопрос, я спрашиваю, значит это нужно.

Её напор давил в то место, где у меня сегодня и без того было тонко. Усталость, чужая кровь на руках, двенадцать часов камеры — и поверх всего этого требовательный голос в упор, на расстоянии полутора шагов. Тяга на дне шевельнулась, подняла голову, шепнула простое и мерзкое: оборви, прикажи, поставь на место, и она замолчит. Я узнал этот шёпот и сделал то, чему меня научили в той жизни, — вдохнул на четыре счёта, нашёл глазами оплывшую свечу на столе и держал взгляд на восковом натёке, пока шёпот не отполз обратно на дно. Катя стояла передо мной, выжатая сутками волнения, и единственный человек, которого тут стоило поставить на место, был я сам.

Я мог соврать. Соврать сейчас было бы милосерднее, и милосердие это продержалось бы ровно до завтра, когда она сама сложила бы картинку из новостей, из моих недомолвок, из того, как я обхожу её вопрос. Я научился в той жизни врать людям ради их же спокойствия, и я знал цену таким покоям. Они оплачиваются доверием, и платёж списывается потом, разом, с процентами.

— Стреляли в него, — сказал я. — Это всё, что я знаю наверняка. Остальное — моя работа, и я в ней ещё разбираюсь.

Это была половина правды. Догадку про настоящую цель я оставил при себе, потому что она была моей и потому что вслух, в этой комнате, в её адрес, она прозвучала бы как «в меня, возможно, тоже целились», а она бы точно не остановилась и подняла бы на уши все связи. Я отдал ей ровно столько, сколько мог отдать, не солгав и не убив.

Она смотрела на меня, и я видел, как в ней борются два человека. Один хотел шагнуть вперёд и проверить руками, что я действительно весь тут. Второй хотел развернуться, подняться по лестнице и хлопнуть дверью так, чтобы в люстре зазвенели подвески. Победил третий, которого я раньше у неё не встречал, — тот, который просто устал бояться.

— Это ведь не закончится, да? — сказала она тихо, и это был уже вопрос по существу, без упрёка. — Сначала тебя выкрали и держали в какой-то клетке. Теперь рядом с тобой стреляют в графа. Мой отец на той неделе обмолвился, что про тебя пошли разговоры — в кругах, где про барона обычно даже не вспоминают. Что вокруг тебя что-то закручивается. Я тогда отмахнулась. А сегодня просидела сутки и поняла, что отмахиваться больше не выйдет.

Я молчал, потому что возразить было нечем, и потому что согласиться вслух означало подтвердить ей то, от чего у неё подгибались колени весь день. Я знал то же, что знала она, и знал сверх того многое, чего ей пока не говорил, — про кристалл, про тринадцать домов, про арену, про отца. Каждая из этих линий тянулась к одному и тому же выводу, который она сформулировала сама, своими словами, стоя посреди столовой в моём халате. Это не закончится.

— Я разберусь, — сказал я. Это было всё, что я мог дать ей честно.

— Сядь, — сказала она. — Ты на ногах не стоишь.

— Я в порядке.

— Я не злюсь.

Я прошел в гостиную и сел на ближний стул. Свечи в бронзовых подсвечниках стояли холодные, оплывшие неровными натёками. Чешир спрыгнул с плеча на стол, прошёлся между приборами, понюхал нетронутую чашку чая и сел напротив меня, обвив хвостом лапы, с видом существа, которое присутствует на переговорах в качестве независимого наблюдателя.

«Она права, — сообщил он деловито. — Ты разваливаешься. От тебя пахнет камерой и чужой кровью. Поешь и спи. И покорми меня. В таком порядке или в обратном, я не привередлив, но паштет в любом случае в начале списка.»

Из кухни бесшумно возник Яков. В руках у него было блюдце, и он поставил его на дальний край стола, у ножки, движением настолько незаметным, что ни Катя, ни разговор не сбились. Куриный паштет. Чешир оборвал тираду на полумысли, перетёк со стола к блюдцу чёрной кляксой и погрузил в него морду целиком. По связи долетело короткое, сытое, без единой претензии: «Старый жилет реабилитирован. Частично. Это он при тебе специально делает, чтоб ты не думал, что он меня голодом морит. А он морит, я бы не врал. Как вкусно…» Яков отступил обратно к кухонной двери и встал там, в тени, прямой, с руками за спиной. Он все-таки решил держаться под рукой.

Катя не села. Она прошла следом и стояла надо мной, скрестив руки на груди, и сверху её взгляд давил тяжелее.

— Я не каприз закатываю, — сказала она. — Ты, наверное, так это видишь. Девушка обиделась, что мужчина не позвонил. Это не то. Я дочь Иосифа Каца. Я с двенадцати лет умею ждать, когда мужчина пропадает по делам, и не звонить, и не ныть, и держать лицо. Меня этому учили специально. — Она помолчала. — Но меня учили ждать человека, который не пропадает совсем. Который, если жив, находит способ. Один звонок. Одно слово через Якова. Через Женю. Через кого угодно. Сегодня этого способа не нашлось целые сутки, и я сидела в доме, в первый свой здесь день, и не знала, вдова я уже или нет.

Слово «вдова» она выговорила и сама на нём запнулась, потому что оно тащило за собой то, чего она вслух не назвала, — что она уже примеряла на себя положение, в котором имеет право его произносить.

«Люди странные, — лениво вплыло от блюдца, где Чешир добирал языком уголки. — Она полдня боялась, что ты сдох, и теперь злится, что ты живой. Я бы на её месте поел и лёг. Но я кот, у меня с логикой порядок. Кстати, паштета было мало. Учти на будущее. А ну скажи жилету, чтоб еще принес, я вообще-то тоже переживал и похудел даже. Смотри, у меня левый бок плоский.»

Я мысленно цыкнул на него, коротко, и кот отвернулся к блюдцу с видом оскорблённого достоинства.

— Я могу принять твою работу, — сказала Катя, и голос снова собрался, ушёл из боли в аргументы. — Я выросла рядом с мужчинами, которые исчезают по делам и возвращаются с лицами, о которых не спрашивают. Я умею не лезть. Но есть одно условие, и оно не обсуждается. Что бы ни случилось, ты находишь способ дать мне знать, что ты жив. Одно слово, через кого угодно — Якова, Женю, первого встречного, которому ты сунешь в руку телефон. Мёртвый аккумулятор не оправдание: его заряжают у любого встречного, а слово «жив» передают голосом, запиской, чем угодно. Я не прошу тебя держаться подальше от опасного, понимаю, что это твоя жизнь. Прошу только не оставлять меня сутками в неведении, есть ты ещё на свете или уже нет. Сможешь?

Я смотрел на неё и понимал, что она просит то, что я в той жизни сам требовал от своих людей, отправляя их на выезд, — контрольную точку, сигнал «я на связи», короткий маркер жизни, по которому свои понимают, что человек ещё в игре. Слов этих она не знала, а просила того же самого, инстинктом женщины, выросшей среди людей при ресурсе и при риске.

— Смогу, — сказал я. И добавил, потому что это было правдой и потому что она заслужила правду: — Сегодня я провалил это условие, ещё быв уверен, что оно существует. Больше не провалю.

Она кивнула. Один раз, коротко, и в этом кивке было больше, чем в любом «я тебя прощаю», потому что прощение остаётся во вчера, а кивок смотрел уже в завтра.

— Прости, — снова сказал я. Других слов у меня для этого места не было, и я не стал их искать.

— Я слышала твоё «прости», — сказала она. — И принимаю. А теперь, раз уж мы всё равно стоим тут в четыре утра и говорим начистоту, слушай. У меня к тебе был важный разговор.

Я слышал её сквозь вату. Сутки без сна, двенадцать часов на бетонной скамье, кровь Максима на ладонях, взорвавшееся стекло, Ворожцов с подавителем, ночная дорога — всё это легло на меня разом, едва тепло дома, еда внутри и эта минута объятия сняли последнее напряжение, на котором я держался весь день. Мозг, проработавший сутки на одном волевом усилии, начал гасить свет в дальних комнатах одну за другой. Слова её доходили, но смысл за ними проступал с задержкой, как изображение на старом, медленном мониторе. И ровно в эту минуту, самую неподходящую из всех возможных, она подошла к тому, ради чего, кажется, и не ложилась.

В той жизни я гордился тем, что умел держать в голове по двадцать ниток разом — клиентов, имена, расписания, графики смен, дни рождения чужих жён. Сегодняшние сутки выбили из меня и эту способность тоже. Передо мной стоял живой человек, который держался ради того, чтобы наконец что-то мне сказать, и я слышал в её голосе перемену тона, ту самую, которую сотни раз ловил у других и которая означала: дальше идёт главное. Я ловил эту перемену и не мог за неё зацепиться, потому что у меня уже не осталось крючка, на который её можно было поймать.

— Да, — сказал я, и услышал собственный голос откуда-то со стороны, ровный, автоматический, тот, которым отвечают, когда уже не отвечают по-настоящему. — Да, конечно. Расскажешь утром. Сейчас я тебя слушаю и половину пропускаю, я честно засыпаю сидя, я тебе сделаю только хуже, если буду кивать с закрытыми глазами. Давай выспимся, и за завтраком ты мне всё спокойно…

— Ром…

— … расскажешь, и я буду в состоянии нормально…

— Ром!

Что-то в её голосе оборвало меня на полуслове. Я поднял глаза. Она стояла прямо передо мной, очень близко, и искра между её пальцами пробегала сильнее, потому что внутри у неё было того, из чего эта искра брала разряд. Лицо было сухое, собранное. Я смотрел на это лицо и впервые за весь разговор не понимал, что сейчас прозвучит, и эта слепота на чужом лице, которую я обычно ловил заранее, испугала меня сильнее всего, что было за день.

— Я выхожу замуж.