Мы выехали на трассу, и кафе с синей неоновой лентой по фасаду ушло назад, в зеркала, и погасло за поворотом. Впереди легла пустая дорога до самого поместья.

Мазда шла по ночной трассе на средних оборотах, и этот гул заполнял салон целиком. Женя вёл молча, обе руки на руле, взгляд в дорогу. Я смотрел в боковое стекло, где темнота полей сменялась редкими столбами с натриевыми лампами, и держал в ладони телефон.

Тело отсчитывало эти сутки по-своему, без часов. Поясница держала ноющую полосу от копчика до лопаток, заработанную на неудобной скамье свидетельской камеры. Правое плечо простреливало в шею при каждом повороте головы — память о том, как Владимир швырнул меня к стене под подоконником в кабинете «У Кариба». Под ногтями левой руки осталась тёмная кайма, которую я отскоблил над раковиной торопливо и плохо.

Под усталостью, глубже спины и плеча, лежала тяга, которую я не показал Жене за всю дорогу и не собирался показывать Кате, она поднималась во мне каждое утро после арены, четко и тихо, как грунтовая вода по весне. Сегодня я дал ей один выход, короткий вброс паники в фейсера у дверей ресторана, после которого холёный человек сполз по стеклу с мокрыми штанами. Выход оставил её только раздразнённой, и теперь она лежала на дне, тёплая, терпеливая, ждала следующего повода. В машине поводов не нашлось. Дома повод меня ждал — рыжий, зеленоглазый, заряженный сутками страха, и я знал, что вести этот разговор придётся, держа одной рукой себя самого.

— Минут десять осталось, — сказал Женя, не поворачивая головы. — Хочешь, дойду с тобой до двери?

— Не надо. Езжай к Оле. Ты ей весь вечер не отвечал.

— Я написал из камеры, когда телефон вернули. Она в курсе.

— Тогда тем более. Тебе спать нужно, сутки были тяжелыми. Боюсь, чтоб ты не попал вместе со мной под скандал. Уверен, Катя найдет до чего зацепиться, чтоб ты тоже оказался виноватым. Разъяренной женщине чем больше жертв, тем приятнее. Так что беги, пока можешь.

Женя ухмыльнулся, постукивая большим пальцем по ободу руля. Этот человек справлялся с тяжёлым по-своему, руками: прошлой ночью, после того как мы привезли Свету, он успел заехать на круглосуточный авторынок и обвесить салон новыми ковриками и подстаканником. Сейчас руки лежали на руле, и постукивание выдавало то, что он держал в себе весь вечер.

— Я там наговорил тебе про цветы и про то, что тебе конец, — сказал он наконец. — Ты не думай, это не ради подколки. Меня немного потряхивает. Я сегодня в первый раз держал руками человека, в которого попали. И в камере в первый раз сидел. Надо было это куда-то деть, вот я и шутил.

— Я понял, Жень. Всё нормально.

— Но про цветы и твой конец, это правда. Максим выкарабкается?

— Я надеюсь.

Он кивнул, и желваки под скулами разошлись, отпуская то, что он держал. Больше он ничего не добавил, прибавил газу на пустом прямом участке. Фары выхватывали из темноты обочину с пожухлой травой и темный асфальт, изредка — глаза какого-нибудь зверя у кромки леса. Ноябрь лежал на полях плотной сыростью, и даже сквозь печку я чувствовал, как от стекла тянет холодом.

Я всё-таки открыл список сообщений. Прочитать их при Кате было бы тяжелее, чем прочитать сейчас, и это решило вопрос.

Первое, в одиннадцать утра: «Удачно. Не пропадай, обедать жду». Второе, в час дня: «Ром?». Третье, в три: «Ты живой вообще». Дальше сообщения шли короче и плотнее, без знаков препинания, и в каждом я читал, как у человека на той стороне растёт температура — раздражение, тревога, злость и под конец то холодное молчание, в котором уже перестают писать. Седьмое было одно слово заглавными буквами. Восьмое, в десять вечера, обходилось без слов вовсе и состояло из одного адреса ссылки на новостную сводку.

Я открыл ссылку. Заголовок я знал заранее, ещё до того, как страница догрузилась. «Покушение на наследника графа Драгомирова в ресторане под Подольском. Раненый в тяжёлом состоянии». Под заголовком — фотография фасада «У Кариба» с жёлтой лентой поперёк двери, снятая, судя по ракурсу, с тротуара через дорогу, и подпись о том, что подробности уточняются.

Катя знала. С десяти вечера, как минимум. Мне точно конец.

Я закрыл телефон и положил его экраном вниз на колено.

На секунду рука сама потянулась обратно к нему — написать ей одно слово, «жив», прямо сейчас, чтобы снять с неё груз хоть на десять минут раньше. Движение я остановил на середине. Сообщение «жив» после пятидесяти двух пропущенных звонков прозвучало бы как откуп, как монета, брошенная через плечо. Я был должен ей как минимум хороший, эфирный скандал, в котором, естественно, она будет главной, а строчка в мессенджере этот долг не закрывала. Телефон остался лежать экраном вниз.

— Что? — спросил Женя. Он почувствовал перемену, не глядя.

— Она знает про «У Кариба». С вечера.

Женя выдохнул через нос, длинно.

— Тогда я точно до двери не пойду, — сказал он.

Дальше мы ехали молча, и в этой тишине меня нагнало то, что я отодвинул на время ещё не начатого разговора с Катей. Максим. Он встал у окна, повернулся ко мне, чтобы сказать главное, и в эту секунду в него вошла пуля. Слово, ради которого он не спал сутки, осталось у него в горле. Я ловил движение его губ над собой, на полу кабинета, и не разобрал — два слога или три, гласный, согласный, ещё гласный. Это слово я обязан был услышать первым, а услышал тогда, когда его уже нельзя было ни произнести, ни понять.

Вместе со словом ехала со мной и пуля. Тот фрагмент, что хирург вынул из его груди и запер в малом сейфе у заведующего отделением, под опись и печать. Утром, к девяти, за ним приедет нарочный из Канцелярии и увезёт его в материалы дела, куда мне хода нет. До девяти оставалось пять часов. Если бы я мог положить ладонь на этот фрагмент и открыть дар, я увидел бы руки, державшие оружие, и, может быть, лицо за прицелом. Сегодня ночью к нему я не подошёл — слишком плотный периметр, рядом Владимир и жандармерия. Но я запомнил, что заведующий, когда его дёргают из реанимации, замок кабинета защёлкивает не всегда. Это окно ещё откроется, просто не этой ночью.

Поворот к поместью возник за лесополосой привычным тёмным провалом в стене деревьев. Женя сбросил скорость, фары мазнули по каменным столбам ворот. Створки стояли прикрытыми. Я вышел, и холод взял меня сразу, мокрый, лесной, с запахом прелой листвы, от которого в горле стало свежо и неуютно. Замок поддался с первого поворота. Правая створка, потом левая.

Мазда вползла в проём, и я сел обратно. Каменная дорога повела нас через лес, дубы сомкнулись над крышей, фары выхватывали стволы и полосы мха на камне. Где-то справа, между деревьями, блеснули два маленьких глаза и пропали. Тимошка проводил машину и не двинулся с места — хозяин территории отмечал прибытие своих и не считал нужным вставать ради этого. Я чувствовал его и без фар, тёплой тяжёлой точкой на краю того контура, который дом держал во мне через кристалл. Кабан стоял справа в лесу и умело нес свою вахту.

Деревья расступились. Мощёная площадка, сухой тёмный фонтан с обломанной птицей, и дом за ним — каменная громада с башенками, чёрная на чёрном небе. Одно окно горело на первом этаже, в столовой, тёплым жёлтым светом из-за занавески. Все остальные стояли слепыми.

Женя остановил Мазду у крыльца, не глуша двигатель.

— Звони, если что, — сказал он. И, помолчав секунду, тише: — Ром. Ты сутки держался. Сейчас не надо держаться. Просто скажи ей правду и дай ей наораться. Она имеет право.

— Знаю.

— И поспи. У тебя лицо человека, которого выкопали археологи.

— У тебя такое же.

— Ну, меня, хотя бы, не ждёт разнос. Оля спокойная. Она меня давит молчанкой, а не криками. Даже не знаю, что хуже.

Он задумался и усмехнулся, коротко, одним углом рта, и эта усмешка была единственным лёгким, что осталось у нас обоих к четвёртому часу ночи. Я вышел. Мазда сдала назад, развернулась на площадке, и красные огни задних фонарей уплыли в тоннель дубовой аллеи, уменьшаясь, пока не пропали за поворотом.

Тишина легла сразу, полная. Вместе с тишиной вернулось ощущение дома, которое появилось у меня после кристалла и таяло с каждым километром, пока я был в городе. Сейчас оно поднималось обратно, тёплым гулом, будто я нащупал кончиками пальцев пульс под кожей: три этажа, подвал, чердак, каждая труба и каждая лампа тянулись к красному камню внизу и через камень — ко мне. Дом узнавал хозяина и сообщал ему, что внутри всё на местах, кроме покоя. Я поднялся по ступеням — пять широких плит, мокрых от ночной сырости, холодных даже сквозь подошву. Часы показывали без четверти четыре.

Дверь открылась раньше, чем я коснулся ручки.

Яков стоял в проёме, прямой, в тёмном жилете поверх рубашки, застёгнутой на все пуговицы, руки за спиной. По его лицу за сутки не прошло ни тени усталости, хотя я знал, что он не ложился. Он скользнул взглядом по мне — по куртке, по рукам, по тому, как я держал плечо, — и считал всё, что нужно было считать, за полсекунды.

— Роман Аристархович, — сказал он негромко и шагнул в сторону, пропуская меня внутрь. — Прежде чем вы подниметесь, мне нужно сказать вам две вещи. Быстро.

Я переступил порог. Тепло дома накрыло меня мягко, после холода улицы оно ощущалось почти физическим прикосновением — деревом, старым лаком, едва уловимым следом хлеба от вечерней печи. Я закрыл за собой дверь.

— Говорите.

— Сегодня около десяти вечера в новостях прошло сообщение о происшествии в Подольске, — сказал Яков докладным тоном. — Я увидел его раньше, чем увидела бы Екатерина Александровна. Она в этот момент занималась выбором новых штор в гостинную. Я отключил в доме интернет и, когда она заметила пропажу сети, я сказал, что у провайдера авария на линии. Я посчитал, что ей не нужно встречать эту новость в одиночестве, через холодную сводку, в которой нет вашего имени, но есть слово «покушение». Я решил, что будет правильнее, если вы расскажете ей сами.

Я смотрел на него и понимал, чего ему стоило это решение. Управляющий, чья работа — не вмешиваться, влез в самую середину, потому что в доме была женщина, которую держал страх, и он закрыл от неё ту дверь, за которую сам не хотел бы заглядывать.

— Но она вышла в сеть через мобильный, — сказал я.

— Да. Я не предусмотрел, что она проверит данные на телефоне. Она прочитала сводку около половины одиннадцатого. — Он чуть наклонил голову. — С тех пор она не ложилась. Сидит в столовой. Я приносил ей чай дважды. Второй она не тронула. Даже добавил туда пару капель успокоительного, но, боюсь, что особо не помогло.

Я положил ему руку на плечо. Коротко.

— Вы всё сделали правильно, Яков. Спасибо. — Я сказал это и почувствовал, как сказанное легло между нами на своё место, без лишнего. — Вы находились с сердитой женщиной несколько часов, и она до сих пор не разнесла дом, это достойно моего уважения.

В выцветших глазах что-то сдвинулось и сразу спряталось обратно за выдержку. Он выпрямился на свой неизменный сантиметр. За сутки этот человек дважды решил за меня — именно так, как решил бы я сам. Мы не проговаривали подобное вслух с того дня, когда он встретил меня на пороге отцовского кабинета, и не собирались проговаривать теперь. Наше доверие держалось на поступках, и каждый его поступок ложился в общий счёт без слов.

— Вторая вещь короче, — сказал он. — Светлана Викторовна легла около полуночи. С тех пор из гостевой не выходила. Но она была очень напугана весь день. Я старался уводить Екатерину подальше от вашей новой гостьи, чтобы они не пересеклись даже случайно. Кормил я Светлану Викторовну в комнате, пока Екатерина была занята делами поместья. Это всё, что я мог сделать, чтобы хоть как-то спасти вас.

— Большое спасибо вам. Идите отдыхать.

— Я буду на кухне. На случай, если понадобится горячее, или моя косвенная или прямая поддержка. Лягу, когда вы тоже закончите день. Я столько не работал, что пару часов переработки не станут для меня проблемой.

Он отступил в полумрак коридора, бесшумно, и пропал прежде, чем я успел сказать, что горячее не понадобится.

Чёрная молния вылетела из глубины холла и пошла на меня по гладкому камню, набирая ход. Чешир взял разбег от лестницы, прыгнул мне на грудь, оттуда — на плечо, привычным живым воротником, и когти впились в куртку. Веса я не почувствовал почти никакого, только тепло на загривке и поток в голове, хлынувший сразу, без разгона, на полной громкости.

«ПАШТЕТ ПРИЕХАЛ! Паштееет! Я слышал ворота и машину!!! Я бежал через весь дом, аж со второго этажа, я едва не сбил вазу, ваза могла разбиться, и это была бы ТВОЯ вина, потому что ты обещал мне третий паштет вечером, а сейчас не вечер, сейчас глубокая позорная ночь!!! И я ждал, Рома, так, как не ждёт ни одно достойное существо!!! Я голодал, я страдал, у меня осунулась морда. Где он, мой паштет? Старый жилет давал мне на ужин что-то с надписью „рацион“, и я не стал это есть из принципа, потому что у меня есть принципы, в отличие от некоторых, кто бросает кота на сутки и уходит ловить пули!!! Как мне плохо!»

— Тише, — выдохнул я. — Тише, философ. Будет тебе паштет. Хотя бы спросил, живой ли я. А то сразу паштет…

«Конечно живой, ты мне должен. Так когда? Не вешай мне лапшу на усы!»

— Сейчас. Дай минуту.

«„Минута“. Я знаю твои минуты. Твоя минута длится сутки. Я постарел на год за это время!!»

Он переступил лапами на моём плече, обвил хвостом шею и затих, давая понять, что замолкает временно и под протест. От его присутствия в груди что-то отпустило — впервые с того момента, как стекло в кабинете «У Кариба» ушло белой паутиной. Кот весил ноль и якорил меня надёжнее, чем любая твёрдая опора.

Я сделал три шага в сторону столовой и собрал то немногое, что у меня ещё оставалось, в одну точку, потому что впереди был разговор, к которому за сутки на ногах подготовиться я не успел. В коридоре раздались её шаги — быстрые, босые, лёгкие. Я поднял голову.

Здравствуй, скандал. Надеюсь, у меня есть ангел-хранитель, потому что ему пора прямо сейчас приниматься за работу.