— Барон.

— Что-то изменилось?

— Ничего. Состояние стабильно тяжёлое, как было после операции. Параметры держатся, медики дают сдержанно положительный прогноз на следующие сутки. — Он перевёл взгляд на спящего рядом со мной Женю. — Я бы рекомендовал вам ехать домой. Здесь до утра ничего не произойдёт. Утром начнётся другой ритм. Если будет что-то срочное, я наберу. У меня ваш номер есть.

Я кивнул. Логика была простая и медицинская — тяжёлый стабильный пациент в реанимации не требует свидетелей в коридоре, а свидетелям, проведшим сутки на ногах, спать полезнее, чем сидеть.

— Спасибо, Владимир.

Он кивнул, развернулся и пошёл обратно к стеклянным дверям реанимационного блока — той же тяжёлой экономной походкой, какой ходил весь вечер. Я посмотрел на Женю.

Спал он скрючившись на боку, коленями к моей ноге, голова провалилась в спинку дивана так, что подбородок ушёл к ключице. Из этого положения через несколько часов он встал бы с шеей, не разгибающейся в одну сторону, и я мысленно сделал ему услугу — надо будить.

— Жень.

Не отреагировал.

— Жень, вставай, можем ехать.

Он дёрнулся, открыл глаза, секунду непонимающе смотрел в потолок, потом медленно сообразил, где находится. Сел. Провёл рукой по лицу.

— Который час.

— Третий ночи.

— Господи. — Он провёл ладонями по лицу ещё раз, потёр глаза кулаками, как ребёнок. — Я что, спал?

— Спал. Часа полтора.

— А ты?

— Я не спал.

Он посмотрел на меня и ничего не ответил. Поднялся, потянулся, постоял секунду. На его лицо легла та печать долгой ночи, которая у молодых княжичей появляется в первый раз и потом запоминается на всю жизнь.

— Поехали, — сказал он.

Мы пошли к лифту. Старшая медсестра у поста не подняла головы, занятая ночным журналом. Жандарм у дальнего окна посмотрел на нас, но без интереса, тем дежурным взглядом, каким провожают любого посетителя на любом этаже. Я обернулся у самой лифтовой площадки. Стеклянные двери реанимационного блока в дальнем конце были такими же, какими я их оставил — закрытыми, под мягким ночным светом. За ними лежал Максим, под трубкой, под капельницей, в медикаментозном сне, и в эту минуту я особенно отчётливо понял, что между нами осталось то слово, которое он не успел сказать перед выстрелом, и что вытащить это слово я смогу только тогда, когда он сам очнётся и сможет говорить. Я отвернулся, нажал кнопку лифта.

Мы спустились. В холле теперь было тише — внутренняя комиссия рода Драгомировых, видимо, разъехалась по домам, юристы со своими протоколами разошлись, и оставались только дежурные сотрудники клиники у стойки, жандармы у лифтовой группы и охранная группа Максима. Нас выпустили без вопросов. Стеклянные двери разъехались, и в лицо снова ударил холод, от которого глаза слезятся в первую же секунду.

До машины дошли молча. Сели. Женя завёл двигатель, включил печку на полную, посидел тридцать секунд, прижав ладони к решётке обдува. Потом тронулся.

Дорога из клиники до поместья была почти час. Машин на трассе почти не было, только редкие фуры, идущие на Москву, да изредка обгоняла нас одна-другая легковая машина, тоже едущая через ночь к своему дому.

Минут пять мы ехали в полной тишине, и в этой тишине Женя поплыл — я видел, как его веки начали тяжелеть, как он на секунду уронил голову вправо и моментально дёрнулся обратно. Тогда он протянул руку к панели, нашёл кнопку радио, нажал. Сначала пошёл какой-то ночной бубнёж разговорной станции, он прокрутил дальше, наткнулся на тихую инструментальную композицию, оставил. Звук поставил на нижний предел — фоном, чтобы было хоть что-то, удерживающее голову в режиме бодрствования.

Минут через двадцать Женя зевнул в третий раз подряд, и зевок пошёл с теми влажными глазами, после которых вести машину уже опасно.

— Ром, я не доеду. Мне нужен кофе, иначе мы сейчас улетим в кювет.

— Сворачивай в первое же круглосуточное.

— Через километр будет кафе у трассы, я знаю это место. Заправка плюс закусочная. Там бургеры неплохие, и кофе у них настоящий, не из автомата.

Он сбросил скорость, перестроился в правую полосу, и через минуту мы съехали к низкому одноэтажному зданию у обочины — типичному придорожному кафе, с подсветкой названия неоновой синей лентой по фасаду, с шестью столиками внутри и тремя пластиковыми снаружи под навесом. Рядом — заправка, две колонки, под фонарём стоял дальнобойщик и курил, задрав голову к небу.

Машину Женя поставил у самого крыльца. Мы вышли, и холод снова прошёлся по плечам, но в этот раз он шёл уже изнутри тела, потому что желудок был пуст, и от пустоты тело перестало греть само себя.

Внутри кафе пахло горячим маслом, кофе и чем-то жареным.

За одним из дальних столиков сидел второй дальнобойщик, и ел что-то с тарелки, неторопливо, как ест человек, у которого впереди ещё триста километров и торопиться некуда. Большой усталый мужчина в клетчатой рубашке поверх термобелья, лет пятидесяти, с пухлым лицом. Поднял глаза на нас, скользнул взглядом без интереса, вернулся к тарелке. Привычное равнодушие к чужим в придорожном кафе — единственный способ сохранить покой за двенадцать часов пути.

За кассой стояла женщина лет пятидесяти, в фартуке и с заколкой на седеющих волосах, с тем выражением лица, которое бывает у людей, отстоявших ночную смену в одиночку и научившихся не замечать ни лиц посетителей, ни их эмоций. Она подняла глаза от чека, который пробивала, посмотрела на нас, кивнула.

— Что будете.

— Два больших кофе, — сказал Женя, посмотрев в меню над её головой. — Два бургера. Картошку большую, на двоих. И два стакана воды.

— Бургеры с курицей или с говядиной.

— А можно и с тем, и с тем?

— Тут будете или с собой.

— Тут.

Она кивнула, отбила заказ, и за её спиной молодой парень в белой кепке, видимо, сын или племянник, начал жарить котлеты на гриле. Запах усилился. Я понял, что не ел нормально уже больше суток, и от этого понимания у меня в животе что-то скрутилось в нетерпеливый узел.

Мы взяли поднос у стойки через десять минут. На нём было всё — два пластиковых стакана с кофе, два бургера в коричневой бумаге, картонная коробка с горячей картошкой фри, два стаканчика воды, бумажные салфетки. Женя посмотрел на пластиковые столики снаружи под навесом, потом на меня.

— Внутри жарко после холода. Меня тут разморит. На улицу пойдём?

— Пойдём.

Я заплатил. Женя попытался что-то вставить, но я даже не обратил на это внимание. Он итак оплатил такси.

Мы вышли. Сели за крайний стол под навесом, тот, что стоял спиной к дороге. Над нами горел тёплый жёлтый плафон, и в его свете пар от кофе поднимался плотным столбиком. Я взял свой стакан, обхватил ладонями. Тепло прошло через пластик в кожу мгновенно, и впервые за весь день в руках у меня перестало быть холодно. Сделал глоток. Кофе был крепкий, горький, без молока — то, что нужно было сейчас.

Женя сделал то же самое. Закрыл глаза, сделал три глотка подряд, поставил стакан, выдохнул.

— Я думал, не доеду. В первый раз у меня такое, до этого не было ни разу, чтобы прям так вырубало.

— До этого при тебе ни раду не стреляли в человека и не держали в камере почти десять часов.

— Тоже верно, надеюсь больше такого не будет.

Он развернул свой бургер, откусил большой кусок. Жевал секунд тридцать, потом проглотил, кивнул сам себе, как будто подтвердил что-то важное, и откусил снова. Я тоже взял свой бургер. Первый укус прошёл во мне почти физически — тело приняло еду как ресурс, и я почувствовал, как через минуту голова перестала плыть, и появилась та особая ясность, которая бывает у уставшего человека после первой нормальной еды за долгое время.

Минут пять мы ели молча.

Потом Женя пододвинул ко мне коробку с картошкой, сам взял несколько ломтиков, обмакнул в маленькую упаковку соуса, отправил в рот.

— Ром.

— М-м.

— Ты завтра что собираешься делать.

— Сначала отоспаться. Потом — думать. Я так и не разобрался с поместьем. Там действительно много работы. Слишком много всего навалилось в последнее время. Мне нужно навести во всем порядок, а то дальше будет идти все комом, и чем дольше я буду игнорировать это, тем больше ком будет собираться. Возможно, мне действительно понадобится время.

— Я нужен буду?

— Если понадобишься — позвоню. Сейчас тебе лучше отоспаться нормально, потому что ты отсидел в свидетельской камере, а потом ещё ночь в клинике, и у тебя на лице это написано так, что не нужны запросы из Канцелярии, чтобы понять, чем ты занимался.

— У тебя на лице то же самое.

— У меня лицо привычное к таким сменам.

Он усмехнулся, не убирая бургера от рта, и эта короткая усмешка была первой человеческой эмоцией, которую он показал за последние часов восемь. Мы ели дальше. Картошка была горячая, пересолённая в той мере, чтобы хорошо шла под кофе, и я съел свою половину быстро, не пытаясь растянуть.

И в эту минуту, когда я положил последний ломтик в рот и потянулся за салфеткой, у меня в голове щёлкнуло.

Телефон.

Я полез во внутренний карман куртки, достал его. Посмотрел на эту чёрную поверхность и почувствовал, как у меня в груди медленно, по сантиметру, опускается холодная капля.

Беззвучный режим.

Я поставил телефон на беззвучный утром. Ровно в тот момент, когда подъезжал к «У Кариба», потому что не хотел, чтобы звонок зазвенел во время разговора с Максимом. Это была обычная рабочая привычка, и я переключил тумблер сбоку корпуса, не задумываясь, как делал это сотни раз перед сложными встречами.

И за весь день — за выстрел, за кровь, за зажимание раны, за машину жандармерии, за камеру, за допрос Левашова, за экспертизу, за Ворожцова, за Соню, за дорогу в клинику, за разговор с медсестрой, за наблюдение в коридоре — я ни разу не вспомнил снять беззвучный режим. Потом я о нём забыл вообще.

И Катя.

Я сидел над пустым стаканчиком кофе и смотрел в чёрный экран телефона, и понимал, что Катя в поместье — Катя, которую я оставил в постели вчера утром, обещав «вечером поговорим», — Катя, которая, видимо, узнала о случившемся в «У Кариба» из новостей или от Якова, который мог получить информацию через свои каналы, или которая ничего не знала, потому что Яков решил не волновать её, и просто переживала за меня — Катя, которая, скорее всего, пыталась мне дозвониться в течение всего дня и натыкалась на гудки беззвучного телефона, потом на «абонент недоступен», когда телефон сел, потом снова на беззвучный — Катя выпала из моей головы полностью.

Не отложилась. Не отодвинулась в дальний ящик. Не была сознательно отключена ради задачи. Просто исчезла из списка, как будто её там никогда и не было.

И это меня задело.

Не как чувство вины — для чувства вины я был слишком уставший и слишком профессиональный. Задело меня другое. Я, человек, который в той жизни держал в голове по двадцать ниточек одновременно — клиентов, дела, имена, номера, расписания, графики смен, схемы зданий, имена жён начальников, дни рождения коллег, — я в этой жизни упустил живого человека, ждавшего меня дома. Это был профессиональный сбой. Это был сигнал, что нагрузка пошла превышать ту планку, на которой я обычно работаю чисто, и что от перегрузки в моей голове начали выпадать важные узлы.

И ещё одно я понял в эту минуту, и это понимание было уже не профессиональным, а человеческим. До Кати я в этой жизни ни разу не оставлял дома живого человека, который бы за меня волновался. Был отец, но отца я не застал. Был Яков, но Яков не волновался — Яков ждал в режиме служебной готовности, что не одно и то же. Был Чешир, но Чешир — кот, и его волнение измеряется паштетом. А Катя — это был первый человек за всё это моё новое существование, у которого я оставался в груди как отдельная точка боли, и эта точка работала весь день, пока я не работал. Я научился жить так, чтобы не быть ни для кого таким пунктом, потому что в той жизни это сильно мешало. И вот теперь, в этой, я снова стал чьим-то пунктом, и мне это нужно было удержать в голове как новую вводную, потому что нагрузка на эту вводную будет идти каждый день, который у нас с Катей впереди.

— Ром? — сказал Женя, и в его голосе впервые за этот вечер появилась настороженность. — Ты в порядке?

— В порядке. — Я положил телефон обратно во внутренний карман. — Просто вспомнил, что у меня телефон с утра на беззвучном. И что я про это не вспоминал.

— И что?

— И то, что Катя не знает, где я. С утра. Со вчерашнего утра.

Женя помолчал секунду, обмакивая последний ломтик картошки в соус. Поднёс ко рту. Положил, не съев.

— Ох.

— Ну.

— Она в курсе того, что было в «У Кариба»?

— Я не знаю. Если узнала через новости или через Якова — то да. Но у неё нет канала связи со мной, кроме телефона. И я ей не звонил. И не отвечал. И, насколько я понимаю, она весь день просидела в поместье одна, в первом дне в незнакомом доме, ожидая мужчину, с которым у нас вчера был первый совместный завтрак, а сегодня он пропал на сутки и не вышел на связь.

— Она тебе звонила?

Я вздохнул и включил телефон. Пятьдесят два пропущенных и восемь сообщений.

Женя покосился на экран.

— Ром.

— Что.

— Скажу как друг. Тебе сейчас будет пиздец.

Я посмотрел на него. На его измученное лицо в свете жёлтого плафона над столиком. На его чуть кривую усмешку, в которой смешалось сочувствие и злорадство в правильной пропорции — пятьдесят на пятьдесят, как у настоящего друга.

— Спасибо за поддержку.

— Я серьёзно. Я знаю Катю недостаточно близко, чтобы прогнозировать конкретно её, но я знаю женщин в принципе, и я знаю, что бывает, когда мужчина, которому полагается быть дома к ужину, появляется через почти через сутки, с беззвучным телефоном и с историей про допросы и реанимацию. История, конечно, серьёзная. Но серьезность не отменяет факта, что ты пропал и не позвонил.

— Я понял.

— Подари ей цветы.

— В четыре утра. Мне кажется лучше быстрее появиться и получить порцию того, что она мне заготовила. Цветы заберут у нас полчаса времени, и если сейчас у меня есть шанс остаться в живых, то если я пропаду еще на полчаса, то скорее всего эти цветы лягут со мной в гроб.

— Подари ей цветы утром, как только проснёшься.

— Я учту.

— Позвони ей.

Я молча посмотрел на него. Женя не стал больше ничего спрашивать. Понял, что лучше появиться лично, чем начинать разжигать в ней скандал еще по телефону.

Женя кивнул, и доел последний ломтик картошки. Я допил кофе. Мы собрали мусор на поднос, отнесли его к мусорной корзине у входа, тарелочки с подноса сложили на стойку для грязной посуды. Женщина за кассой кивнула нам без слов. Парень с гриля помахал тряпкой.

Сели обратно в машину. Печка нагнала тепло за время нашего отсутствия, в салоне было душно и хорошо. Женя завёл двигатель, и через минуту мы снова катили по трассе на восток — к моему дому, к Кате, к разговору, который меня ждал на пороге.