Я сел на дальний диван, спиной к стене, лицом к посту медсестры и к коридору. Расположение позволяло видеть три направления одновременно — лифтовую площадку справа, коридор с реанимацией слева, перекрёсток с дальним коридором за постом. На столике передо мной стоял графин с водой и три чистых стакана, и я налил себе воды — не потому, что хотел пить, а потому, что человек со стаканом в руке, сидящий на диване в зоне ожидания, выглядит обычным посетителем, а не наблюдателем.

И начал смотреть.

Старшая медсестра у поста — спокойная, опытная, движения экономные. Перебирала бумаги, сверяла с экраном монитора, делала короткие пометки красным маркером. На её лицо периодически набегало то характерное для медиков выражение «думаю о пациенте номер три» — маленькая складка между бровями, отсутствующий взгляд на полсекунды, потом возвращение в работу. Поведение нормальное.

Жандарм у дальнего конца коридора — стоял у окна, держа рацию у бедра. Корпус повёрнут к окну на три четверти, голова медленно сканирует коридор слева направо, как сканирует охрана любой ответственный объект. Зрачки не дёргаются, дыхание спокойное. Поведение нормальное.

Двое охранников Драгомировых у дверей реанимации — один смотрит в коридор, второй в пол, оба в полной готовности, но без напряжения паники. Стандартная посменная вахта людей, у которых работа — стоять и быть готовыми. Поведение нормальное.

Из дверей одной из палат вышла медсестра с ампулой в стерильной упаковке, прошла в сторону ординаторской, скрылась за дверью. Через две минуты вышла обратно с пустыми руками, направилась к посту, что-то сказала старшей, та кивнула. Поведение нормальное.

Из лифта вышел человек в белом халате с папкой документов — судя по бейджу и солидной возрастной мимике, кто-то из заведующих или из административной группы клиники. Прошёл по коридору, остановился у поста медсестры, перекинулся короткой репликой со старшей, что-то посмотрел в её мониторе, кивнул, ушёл обратно к лифту. Поведение нормальное.

Из-за угла, со стороны технического коридора, на секунду донеслись два голоса — мужской и женский, тихие, с интонацией не служебной. Что-то про сменщицу, которая опять подкинула чужие смены, и про кофе, который кончился ещё вечером, и про то, что «сегодня же вообще не до этого». Молодой медбрат и медсестра, отступившие за поворот на тридцать секунд тихого человеческого разговора в перерыве между обходами. На большом этаже в долгую ночь так бывает — даже когда у двери реанимации лежит сын графа, у людей есть свои сменщицы, свой кофе и своя обычная жизнь, которая не отменяется чужой бедой. Через полминуты они вернулись в коридор каждый со своей стороны, разошлись в работу, и я отметил эту секундную человеческую щель как часть нормальной картины. Если бы её не было, картина бы как раз стала странной.

Прошло двадцать минут. Двадцать пять. Тридцать.

Я смотрел, и постепенно во мне поднималось то особое ощущение, которое бывает у любого следователя в режиме засады, когда время идёт, наблюдение работает, а зацепиться не за что. Все, кто проходил по моему этажу, занимали свои места по работе и вели себя так, как должны были вести себя. Никто не задерживался у дверей реанимации без причины. Никто не оглядывался на охрану. Никто не делал лишних движений в сторону палат. Никто не шептался с подозрительной интенсивностью. Все были собранные, сосредоточенные, занятые делом, и та степень напряжения, которая стояла на этаже, точно соответствовала ситуации — сын графа в реанимации, периметр на повышенной готовности, ночь в работе.

И это была плохая новость.

Плохая в смысле моих собственных ожиданий. Я приехал в клинику с тонкой надеждой на то, что среди этой суматохи кто-то прокажет себя — слишком напряжённым взглядом в сторону палаты Максима, слишком долгим разговором со старшей, слишком случайным появлением там, где появляться не нужно. Профессионалы такого уровня, как сегодняшний стрелок, знают, что место преступления и место пребывания цели — это первые два места, где их будут ждать. Они не приходят. Если кто-то и собирался приходить — он не пришёл.

Семью я тоже просканировать не мог. Их движения, их поведение, их мысли — все это оставалось за границей моей видимости. Они заранее просчитали возможность выхода из отработанного эмоционального состояния, поэтому ни одного из представителей Драгомировых и будущих Драгомировых тут не было.

Женя вернулся минут через пять — умытый, с мокрыми волосами на висках, выглядевший чуть свежее, но всё же измотанным до основания. Сел рядом со мной. Долго ничего не говорил, молча пил воду из стакана, который я ему налил. Потом тихо сказал:

— Тут даже лучше, чем дома сейчас.

— В каком смысле.

— В том, что дома я был бы один, и ничего бы не делал, а здесь — я просто сижу, и мне нормально.

Я кивнул. Понимал. Тоже знал это состояние, когда после долгого напряжения нужно не действие и не отдых, а присутствие — рядом с тем, что важно.

Он откинул голову на спинку дивана, прикрыл глаза. Минут через десять задышал глубже, медленнее. Заснул не до конца, но провалился в ту полудрёму, в которую человек проваливается, если двенадцать часов ничего не ел и не спал, и наконец дошёл до места, где можно разрешить себе перестать держать.

Я встал, стараясь не разбудить, и медленно прошёлся вдоль коридора в сторону окон.

Клиника была большая, и третий этаж был длинный — длиннее, чем я думал из лифтовой зоны. Если идти вправо, мимо поста, мимо дверей палат, после поворота открывался ещё один коридор, упиравшийся в окно во двор. У этого окна стоял третий диванчик с торшером, низкий журнальный столик, стопка журналов на нём. Здесь свет был приглушённее, движение людей реже, и атмосфера тише, потому что эта часть этажа не примыкала к реанимации напрямую — здесь располагались плановые палаты для долечивания, сейчас, видимо, частично пустовавшие.

Я постоял у окна. Двор внизу был залит прожекторным светом до блеска, и в этом свете виднелись фигуры жандармов, медленно обходящих периметр. Дальше — ограда, ворота, дорога.

Я провёл по виску ладонью. В этот момент за моей спиной раздались шаги — лёгкие, торопливые, не врачебные. Я обернулся.

По коридору шла молодая девушка в халате. Светлые волосы, собранные в свободный низкий хвост, не успевший растрепаться за смену, что говорило о том, что смена у неё началась недавно. Бейдж на халате — чёрный шнурок, белая карточка с чёткими, не выцветшими буквами, не помявшаяся, не загнутая по углам, как было бы у медсестры со стажем. Сам халат — со складкой по сгибу на левом плече, которую невозможно убрать после первой стирки и которая бывает только на халатах, недавно вынутых из заводской упаковки. В руках — пачка направлений, скреплённых металлическим зажимом, и она перебирала их на ходу, заглядывая в верхний лист, как человек, ещё не запомнивший планировку этажа и ищущий нужный кабинет по бумаге, а не по памяти.

Новенькая.

Видимо, перевелась с другого отделения, или вообще в первый месяц после оформления — что для меня сейчас было важнее всего, потому что новенькая ещё не обросла рефлексом «не разговаривать с посторонними», которым обрастают опытные медсёстры годам к трём своей работы.

Я подождал, пока она приблизится. Шагнул ей навстречу, чуть в сторону, чтобы не перекрывать дорогу, но оказаться в её поле зрения.

— Извините, можно вас на минуту?

Она подняла голову. Глаза светло-серые, с лёгким оттенком утомлённости, но без той заученной отстранённости, которая бывает у медсестёр со стажем. Скорее настороженность вежливого человека, к которому в коридоре подошёл незнакомый посетитель.

— Я слушаю.

— Меня зовут Роман Крайонов. Я барон, и я был сегодня утром на месте происшествия с Максимом Драгомировым. У меня пара мелких вопросов по режиму, не хотел беспокоить старшую медсестру, она с документами работает. Можно я вас немного потревожу?

Она моргнула, посмотрела в сторону поста, как бы проверяя, не нарушает ли разговор протокола. Видимо, решила, что не нарушает.

— Можно, конечно. Только я тут на этаже всего вторую смену, я могу не всё знать.

— Это даже к лучшему. Я не про специфику Максима, я про общие вопросы, по этажу. Например, режим посещений в реанимации — есть ли вообще возможность подойти, или категорический запрет?

— В обычных случаях — категорический запрет, посещения только через старшего врача и только в установленные окна. В таких случаях, как сейчас, — она чуть понизила голос, инстинктивно, — посещений нет вообще. Связь с родственниками только через защищённую трансляцию из реанимационной палаты.

— Понятно. А если возникнет необходимость передать вещи? Скажем, документы, или личные вещи, которые могут понадобиться.

— Тоже только через старшего врача. Его смена сейчас до семи утра, потом сменяется. Можно оставить пакет на посту с подписью, его передадут.

— А вообще на этаже — много пациентов сейчас?

— Мало. Сегодня многие палаты освободили, перевели на другие этажи — из-за усиленного режима. Сейчас работают только реанимация и две палаты долечивания в дальнем крыле. Поэтому я тут, подменяю — обычно я работаю на четвёртом, но сегодня перебросили нас сюда из-за нехватки рук.

— А заведующий, он сегодня тоже на этаже?

— Михаил Андреевич? — Она кивнула. — Он не уходит. Когда такие пациенты, он остаётся ночевать в комнате отдыха при ординаторской. Это рядом с его кабинетом, через одну дверь. Если что — он там.

Я кивнул, не показав интереса больше, чем мог проявить вежливый посетитель к скучным административным деталям. Слушал я её охотно, в той тонкой готовности быть полезной, которую новенькая ещё не разучилась проявлять, и которой опытные сотрудники со стажем уже не дают вне служебной необходимости.

И в этот момент я задал главный вопрос.

— Скажите, — спросил я, и голос мой остался в той же интонации, с той же лёгкой ноткой беспокойного знакомого, — а с пулей что? Я слышал, её извлекли при операции. Куда её обычно девают в таких случаях? Просто я сегодня был на допросе, у жандармерии много вопросов, мне интересно понять процедуру.

Она ничего не заподозрила. Я видел это по её лицу — на нём не мелькнуло ни одной микрореакции, которая выдала бы внутреннее «стоп, странный вопрос». Для неё это был очередной общий вопрос про процедуру, такой же, как предыдущие. Она ответила без задержки.

— Пуля сейчас у нас, в малом сейфе у заведующего отделением. Это рядом с ординаторской, по этому же коридору. Так положено по протоколу — всё, что извлекают при операции при огнестрельных и подобных ранениях, до передачи следствию хранится в опечатанном виде в сейфе ответственного по отделению. Утром её заберёт Канцелярия. Сегодня уже не успели, вечером звонил дежурный из отделения дознания, сказал, что пришлют утром, к девяти, с нарочным.

— Понятно, — сказал я, и улыбнулся ей сдержанной благодарной улыбкой человека, узнавшего то, что хотел узнать. — Спасибо. Это всё, что я хотел спросить.

— Обращайтесь.

Она кивнула, переложила направления в правую руку, поправила бейдж и пошла дальше по коридору, к одной из дальних палат. Я постоял у окна ещё пару секунд, делая вид, что снова смотрю во двор. Потом развернулся и пошёл обратно в зону ожидания.

Внутри у меня шла работа.

Пуля здесь. На этаже. В малом сейфе у заведующего. Рядом с ординаторской. До девяти утра.

Я медленно прошёл мимо двери ординаторской — не останавливаясь, не задерживая взгляд, скользнув по ней той же равнодушной траекторией, какой скользнул бы любой посетитель, идущий по коридору к зоне ожидания. Дверь массивная, деревянная, с табличкой «Ординаторская», под ней — табличка «Заведующий отделением. Часы приёма: 09:00–13:00». Слева от ординаторской — отдельная дверь, без таблички, белая, с электронным замком. Скорее всего, и есть кабинет заведующего. Если сейф у него, то именно за этой дверью.

Электронный замок.

Я не разглядел его в подробностях — нельзя было задерживаться, — но карточный ридер у двери был, я видел зелёный диод и прорезь для пропуска. Это значит, что просто так дверь не открывается. Нужна карта. Карты есть у заведующего, у старшей медсестры, возможно у дежурного врача. Камеры в коридоре — две, я их теперь видел, под потолком на разных концах, обзор пересекается у середины коридора. Под камерами — вся зона ординаторской.

Сейчас этаж работает на полной освещённости и на полном контроле. Жандармы внизу, охранники Драгомировых у реанимации, медсёстры на посту, новенькая ходит между палатами, заведующий. Любая попытка пройти в зону кабинета заведующего без законного повода сейчас будет замечена в ту же секунду либо камерами, либо людьми, либо тем и другим вместе.

Я сел на диван рядом с спящим Женей.

И в голове у меня сложилось то, что я уже понимал на середине разговора с медсестрой, но не хотел проговаривать до конца, пока не получу все детали. Я проговорил это сейчас.

В эту ночь я к пуле не подойду.

Не подойду, потому что весь этот этаж сейчас — одна большая натянутая мембрана, и любое моё движение вне зоны ожидания будет замечено. Не подойду, потому что у меня нет ни карты, ни легенды, ни инструмента для электронного замка, ни возможности обойти камеры. Не подойду, потому что Владимир рядом, и Владимир, при всей нашей сегодняшней дружбе, мне не союзник в задаче проникнуть в кабинет заведующего ночью с целью прикоснуться к улике из материалов дела.

Окно сужено до утра.

Утром приедет нарочный из Канцелярии. Заберёт пулю. Положит в опечатанный пакет. Увезёт. Дальше — материалы дела, режим Канцелярии, режим Ворожцова. Получить доступ к этой пуле после девяти утра я смогу только через рычаги, которых у меня сейчас нет — через прямую договорённость с Ворожцовым (исключено, потому что это раскрывает мой дар), через служебный канал Канцелярии (нет канала), через кражу из материалов дела (исключено, потому что это уголовное преступление в адрес государственной службы и никакое баронство меня от него не отмоет).

Значит, единственное окно — эта ночь.

Я поднял голову, посмотрел в коридор. У поста медсестры старшая записывала что-то в журнал. Дальше по коридору жандарм у окна вышел из поля зрения, переместился к дальнему углу — стандартный обход. Охранники у реанимации — на местах. Владимир — вернулся в свою точку, стоял у стеклянных дверей реанимационного блока, разговаривал по телефону.

Способ должен быть такой, чтобы ни клиника, ни Канцелярия, ни Драгомировы не узнали, что я к ней прикасался. Мне не нужно её брать. Мне нужно её коснуться. На несколько секунд. Положить ладонь на пакет, в котором она лежит, активировать дар, считать след, убрать руку. Пуля останется в пакете, пакет в сейфе, сейф закрыт, печать целая. Никто никогда не узнает, что я там был.

Но для этого нужно: попасть в кабинет заведующего. Открыть сейф. Найти нужный пакет. Положить руку. Считать. Закрыть всё в обратном порядке. Уйти.

Я смотрел в потолок и считал шаги, и каждый шаг этого плана упирался в препятствие, которое в текущей конфигурации было непробиваемым. Карта. Замок. Камеры. Сейф. Время. Люди.

Минут двадцать я сидел и крутил это в голове, перебирая возможные ходы, и каждый раз приходил в один и тот же тупик — текущая ночь не давала окна. Слишком много контроля. Слишком плотный периметр. Слишком близко Владимир. Слишком близко жандармерия. Это не было тем местом и временем, в котором профессионал такого уровня, каким был я в той жизни, начинал бы операцию подобного риска. Профессионал высокого класса в такой обстановке отступал — не уходил, а откладывал. Дожидался следующего окна, когда параметры задачи изменятся в его пользу.

Только следующего окна не было.

Утром пуля уезжала.

Я закрыл глаза и сидел так минут пять, чувствуя, как у меня медленно поднимается из глубины то особое тяжёлое ощущение профессиональной задачи, которую невозможно решить в имеющихся условиях, и которую при этом нельзя оставить нерешённой. В той жизни я знал это ощущение. Оно всегда означало одно — нужно искать нестандартный ход. Не штурм, не взлом, не подкуп. Что-то третье, что я ещё не увидел, потому что смотрел на задачу прямо.

Я открыл глаза.

В коридоре в этот самый момент произошло то, что я не сразу опознал как материал для размышлений. Из белой двери без таблички — той самой, которую медсестра указала как кабинет заведующего, — вышел невысокий полный мужчина в светлом халате, лет шестидесяти, с очками на лбу и со стетоскопом, висящим вокруг шеи. Михаил Андреевич, заведующий отделением. Он вышел быстро, торопясь, но не паникуя — так выходят, когда из реанимации позвали по делу, не ждущему минуты. В правой руке у него был только телефон. Дверь за собой он притворил, но не закрыл — не приложил карту обратно к ридеру для запирания, потому что собирался, видимо, через минуту вернуться. Зелёный диод на ридере остался зелёным. Не красным. Дверь стояла на тончайшей щели, без щелчка замка, удерживаемая только собственным весом и пружиной доводчика.

Заведующий быстрым шагом пересёк коридор и скрылся за стеклянными дверями реанимации. Один из охранников Драгомировых пропустил его движением головы. Дверь реанимационного блока за ним сомкнулась.

В коридоре снова стало тихо.

Дверь кабинета заведующего стояла с тончайшей светлой щелью.

Я смотрел на неё через всю длину коридора, и в голове у меня запустился тот самый расчёт, которого я ждал последние полчаса, — расчёт реальной возможности, появившейся в окне, которого минуту назад не было. Сколько у меня времени, пока он не вернётся? Минута, две, может быть пять, в зависимости от того, что его позвало. Пройдёт ли это под камерами? Камеры писали, и обойти их я не мог. Что увидит старшая медсестра, если посмотрит на пост в ту секунду, когда я подойду к двери? Увидит, и не пропустит.

Я не двинулся с места.

Слишком много условий не сошлось. Камера. Старшая на посту. Жандарм, делавший очередной обход. Неизвестная длительность отлучки заведующего. Если он вернётся в момент, когда я буду внутри, — я провален с такой плотностью, какой не смогу замолчать ни в каком следственном кабинете.

Но сам факт того, что эта дверь только что открылась без меня и закрылась не до конца, отложился во мне как факт. Заведующий выходит из кабинета по вызову из реанимации. Заведующий, торопясь, не всегда защёлкивает замок. Если такой эпизод повторится при других, более подходящих условиях, — окно появится снова. Не сейчас. Возможно, не в случае с Максимом. Возможно, в будущем мне понадобится эта информация.

А сейчас нужно уходить.

Именно в этот момент ко мне направился Владимир.