Такси приехало через четыре минуты вместо обещанных шести, и водитель оказался из тех ночных подольских таксистов, которые работают в двенадцать часов как часовой механизм, без слов, без музыки, без вопросов о маршруте, и от этого молчания за рулём в машине установилась та особая ночная тишина, в которой можно было услышать, как тонко тикает поворотник на пустой дороге, как шуршат шины по асфальту, как Женя рядом со мной выдохнул через нос длинно и медленно, разжимая то, что держал в плечах последние двенадцать часов.

Город за окном проходил мимо в редких желтоватых пятнах фонарей. Подольск в одиннадцать вечера спит почти весь — окна гаснут одно за другим, остаются только дежурные, в киосках, в круглосуточных аптеках, в ремонтных автосервисах, и в этих редких светящихся точках мне виделось ощущение чужого мира, в котором кто-то ещё работает, продаёт сигареты, чинит чужие машины, пока я еду через эту ночь к тому единственному месту, куда мне сейчас нужно попасть.

«У Кариба» возникло за поворотом таким, каким я его помнил с утра, — вытянутое здание с подсветкой по контуру и шестью идеально подстриженными можжевеловыми кустами вдоль стены, — но утром оно было живой витриной, а сейчас стало обесточенной декорацией, в которой выключили основное освещение и оставили только дежурные лампы у входа. Поперёк двери — плотная жёлтая лента жандармерии в два ряда, перекрещённая, с печатью на узле. На асфальте у крыльца — следы от тяжёлого ботинка с глубоким протектором, каких в городе не носят, носят на работе. С этой стороны здания разбитого окна не было видно, потому что кабинет выходил на парк, а парк был с противоположной стороны. И от того, что снаружи всё выглядело почти обычно, мне на секунду показалось странным, что внутри, в кабинете до сих пор должен лежать тёмно-бордовый овал засохшей крови на каменном полу и стеклянная крошка по всей плоскости от стола до подоконника.

Женина машина стояла на парковке там, где он её утром оставил, никем не тронутая, с включённой охранной системой — мигающий красный диод на торпеде показывал, что машина ждала всё это время, готовая. Женя расплатился с таксистом по приложению, я вышел в холодный воздух парковки, и сырость моментально пробралась под куртку.

Я сел на пассажирское место. Кожаный салон был почти ледяным, и мышцы спины сжались от первого контакта со спинкой, потом отпустили. Женя завёл двигатель, дождался, пока заработает печка, набрал на навигаторе адрес клиники и вывел машину со стоянки.

До частной клиники номер один было ехать минут сорок по ночному городу. Почему-то я не сомневался, что Максима отвезли именно сюда. Она была ближе всех и занимала первое место среди всех частных клиник. Почти центр Москвы.

Дорога прошла почти незаметно. Мы молчали, и каждый был в собственных мыслях. Я поставил телефон на зарядку.

Машина свернула с трассы к воротам клиники, и через лобовое стекло я увидел картину, которой не ожидал.

Свет.

Свет горел везде. Не дежурный, не точечный, а полное освещение всех окон, всех этажей, всех корпусов. Пятиэтажный главный корпус сиял от фундамента до крыши, как будто внутри готовились к крупной операции одновременно во всех отделениях. Пристройка по правому крылу — освещение по всей длине, окна второго этажа с белыми вертикальными жалюзи, через которые тёплый медицинский свет ложился полосами на газон под ними. Подъездная зона — залита ярким рабочим прожекторным светом сверху, от мачт по периметру парковки. Темный асфальт парковки отражал каждый источник, и от этого вся территория клиники казалась плавающей в собственном свечении на фоне чёрного неба.

И людей было много.

Ворота — тяжёлые, кованые, с автоматическим приводом — стояли открытыми, но сразу за ними дорога перекрывалась мобильным шлагбаумом, у которого дежурили три человека: один в форме охраны клиники, второй в гражданском, явно из людей рода Драгомировых, третий — жандарм в синем мундире, с заметной кобурой на бедре. На стоянке за шлагбаумом я насчитал ещё четырёх жандармов в патрульной форме, двоих сотрудников клинической охраны с рацией, и в тенях между корпусами мелькнули ещё две тёмные фигуры — те, кто дежурит, не привлекая внимания. На крыше главного корпуса заметил движение — тоже человек, и тоже работающий не для красоты.

— Пиздец, — сказал Женя коротко, не отрывая взгляда от происходящего за стеклом. — Тут гарнизон.

— Значит, Максим жив. Тут ждут второго захода. — Я смотрел на крышу, где темнела фигура наблюдателя. — Предполагают, что могут попробовать ещё раз. Поэтому весь этот свет, и поэтому все эти люди.

— Кто решится на такое?

— Ну, психов и самоубиц пока не перевелось. Думаю, они решили не рисковать.

Машина подкатилась к шлагбауму, остановилась. Женя опустил стекло. Холодный воздух сразу пошёл в салон. Жандарм наклонился к окну.

— Цель посещения.

— Княжич Решетников Евгений и барон Крайонов Роман, — сказал Женя. — Мы сегодня были на месте происшествия с Максимом Драгомировым, я свидетель, барон Крайонов также свидетель. Только что освобождены из Подольского отдела жандармерии после допроса. Хотим увидеть Максима.

Жандарм переглянулся с гражданским из людей Драгомировых. Тот достал телефон, позвонил, что-то коротко сказал, выслушал ответ, кивнул. Жандарм вернулся к окну.

— Документы.

Мы оба показали. Жандарм сверил с какой-то распечаткой на своём планшете, кивнул второй раз. Шлагбаум поднялся. Мы заехали на парковку.

Машину Женя поставил у самого ближнего к корпусу места, потому что свободных хватало — посетители давно разъехались, оставались только машины служб и узкого круга. Мы вышли. Холод ударил снова, я поежился.

Через двойные стеклянные двери главного входа — в холл.

Холл был большой, с высоким потолком, с натуральным светлым камнем на полу и с крупной стойкой регистрации в центре, освещённой потолочным светом галерей. И здесь людей было больше, чем я ожидал увидеть в ночной клинике. У стойки — двое сотрудников клиники в светло-синих халатах. Слева, у лифтовой группы, — пост из трёх жандармов и двух охранников в гражданском. Справа, у диванов зоны ожидания, — небольшая группа из четырёх человек, переговаривавшихся шёпотом, по виду — администрация клиники, заведующая, кто-то из старшего персонала, кто-то из адвокатов дома Драгомировых. Голоса гудели, переплетались, поднимались под высокий потолок и оседали под ним приглушённо.

Проходя мимо группы к стойке, я уловил короткий обрывок — мужской голос, низкий, сухой, профессиональный: «…по протоколу шесть, семья получает копию заключения, оригинал — служебный канал, без посредников…» Ему ответил женский, тонкий, скорее всего юрист: «…это если квалифицируют как покушение, а если канцелярия переквалифицирует на свою статью, оригинала мы не получаем вообще, надо готовить запрос заранее…» Дальше я уже не слышал, потому что прошёл мимо. Род Драгомировых не дожидался утра — внутренняя комиссия по инциденту работала здесь и сейчас, в холле клиники, с юристами, с протоколами, с заранее составленными запросами. Это была машина, которая знала свои движения наизусть.

Где-то в дальнем коридоре пиликнула рация.

Женя подошёл к стойке первым. Я держался на полшага сзади.

— Княжич Решетников, барон Крайонов, — повторил он. — К Максиму Драгомирову.

Сотрудница клиники поднялась со стула, проверила что-то в своём терминале, кивнула.

— Реанимационное отделение. Третий этаж, лифт направо. Вас встретит охрана семьи на этаже. Палаты — прямого доступа нет, только согласованное посещение через старшего охраны.

— Спасибо.

Мы прошли к лифту. Жандарм у лифтовой группы посмотрел на нас коротко, прислонил пропуск к датчику и нажал кнопку вызова сам — так в клиниках высокого уровня делают, чтобы посетители не вызывали лифт левыми кодами. Двери открылись. Мы вошли. Кабина была отделана тёмным деревом и зеркалом по задней стенке, и в этом зеркале я увидел нас двоих — Женю с серым лицом и тёмными кругами под глазами, в смятой одежде, и себя, который выглядел не лучше.

Я скользнул взглядом по панели этажей. Цифры с первого по пятый — обычная клиника. Ниже — ещё две кнопки, без цифр, маркированные буквами: «П» и «С». «П» — подвал, скорее всего морг и патологоанатомическое. «С» — служебный уровень, и эту букву я отметил отдельно, потому что в обычных клиниках служебных уровней не бывает, в обычных клиниках есть техэтаж, котельная, склад. «С» в частной клинике высокого класса — это либо защищённое хранилище медицинских записей, либо помещение для процедур, которые официально не проводятся. Возможно, и то и другое.

Лифт пошёл вверх медленно, тяжело, с тихим дорогим гудением.

— Скажу честно, — сказал Женя, не отрывая взгляда от собственного отражения, — я думал, в клинике в ночь будет тихо. Охрана Драгомировых, они сами, жандармы, но не столько.

— Я тоже не ожидал такого периметра.

— Это даже не периметр. Это блокада.

Лифт остановился. Двери разъехались. И мы вышли на третий этаж.

Третий этаж клиники работал так, как работают этажи во время крупного происшествия — на повышенной частоте, с жёстким распределением ролей, с чётко обозначенными рабочими зонами и с непрерывным движением людей по коридорам. Свет — полный, дневной, без щадящего ночного режима, который обычно включают на других этажах в это время. Длинный коридор уходил вправо и влево от лифтовой площадки, и в каждом из направлений я насчитал по три-четыре фигуры персонала, не считая охраны.

В дальнем конце левого коридора, у двойных стеклянных дверей реанимационного блока, стояли двое охранников Драгомировых в гражданском и один жандарм в форме. Между ними и нами — пост дежурной медсестры с двумя стульями, столом, мониторами. Дальше по коридору — двери палат, двери технических помещений, двери ординаторской с табличкой. На одной из стен напротив поста — небольшая зона ожидания с двумя кожаными диванами и низким журнальным столиком, лампой на стене, графином воды на столике.

И между всем этим двигались люди. Медицинская сестра прошла мимо нас с пустым штативом для капельниц. Двое в халатах с маркерами «реанимация» — врач и санитар, скорее всего, — прошли в другую сторону, обмениваясь короткой репликой про показатели. Жандарм в патрульной форме со стороны дальнего коридора шёл вдоль окон, проверяя что-то по рации. Где-то далеко, в технической зоне, тихо гудел кондиционер.

Владимир заметил нас сразу.

Он стоял у поста медсестры, спиной ко мне, разговаривал со старшей по этажу — пожилой женщиной в халате цвета морской волны и с короткими седыми волосами, с тем выражением лица, которое бывает у медсестёр со стажем больше тридцати лет, — выражением «я видела всё, и ваше всё тоже видела». Владимир наклонил голову к ней, выслушивая что-то, кивнул, и в этот момент почувствовал нас за спиной. Он повернулся. Увидел. Я увидел, как его правая рука сделала короткое плавное движение в сторону охранников у реанимационного блока — поднятая ладонь, два пальца вниз, потом свободное движение. Жест читался без объяснений: «свои, пропустить». Один из охранников у дверей кивнул в ответ и опустил рацию, которую уже подносил ко рту.

Владимир пошёл к нам. Шаг был тяжёлый, не от усталости, а от того, что за прошедшие часы он подобрал тело в режим долгого дежурства, и теперь движения у него были экономные, без лишних амплитуд. Подошёл. Кивнул Жене коротко, мне — отдельно.

— Княжич. Барон. Я не ждал, что вы доедете.

— Как он?

— Прооперирован. Состояние тяжёлое стабильное. Реанимация, искусственная вентиляция лёгких в щадящем режиме, седация лёгкая. Хирург сказал — прошли по краю. Если бы привезли на пятнадцать минут позже, шансов не было бы. Сейчас прогноз сдержанно положительный, но первые сутки покажут.

— Сосуд?

— Задет был серьёзный. Не аорта, ниже, но крупный. Хирург сказал, что повезло с углом, повезло с положением тела, повезло с тем, что быстро среагировали. Кровопотеря — на критической черте. Сейчас стабильно.

Владимир говорил кратко, по-докторски сухо, без эмоций — так, как говорит человек, который за последние часы выслушал отчёт от хирурга и теперь пересказывает его. Я слушал и считывал то, что он не проговаривал словами: за этой сжатой докладной фразой стояло долгое сидение в коридоре, ожидание выхода врача из операционной, первые слова хирурга, проговаривание про себя того, что было сделано правильно и что было сделано вовремя. Владимир пережил эту операцию рядом, и сейчас держал лицо так, как держит человек, у которого есть работа и работу нужно делать.

— Виктор Михайлович здесь? — спросил я.

— Нет.

— Элизабет?

— Тоже нет.

Я молчал, давая ему время договорить.

— Род принял такое решение, — сказал он. — Если работали по сыну, могут работать по отцу или по невесте. Собирать всех в одной точке, в одном здании, в одной зоне доступа — это давать тем, кто работает, возможность закрыть род одним вечером. Поэтому Виктор Михайлович в имении, под усиленной охраной. Элизабет — у себя, тоже под охраной. С Максимом они связаны через защищённый онлайн-канал, видеотрансляция из реанимации, в реальном времени. Виктор Михайлович сидит у экрана. Элизабет тоже. Это их способ быть рядом, не нарушая безопасность.

— Мы с княжичем побудем на этаже, — сказал я. — Если можно. Не идем к Максиму, не подходим к реанимации, просто посидим в зоне ожидания. Подождём, пока вы сможете сказать, что критическая ночь прошла.

Владимир посмотрел на меня. В его глазах за прошедшие часы появилась какая-то новая мера, которой не было утром — мера человека, которому сегодня дважды повезло, и который теперь иначе оценивает людей, оказавшихся рядом во время этого везения. Он не задал ни одного вопроса. Не спросил, зачем нам сидеть. Не спросил, почему мы не уехали по домам. Кивнул один раз.

— Сидите. Зона ожидания — у окна, между постом и реанимацией. Кофе — в служебной комнате за углом, скажите медсестре, она проводит. Если что-то изменится — я подойду. Если станет спокойнее — я подойду тоже.

— Спасибо, Владимир.

Он кивнул ещё раз и пошёл обратно к реанимационному блоку. Мы с Женей отошли в сторону, ближе к зоне ожидания, но садиться сразу не стали. Женя постоял секунду, потом сказал тихо:

— Пойду умоюсь. Тут где-то должен быть туалет для посетителей.

— Иди.

Он ушёл по коридору налево, к указателю, и я остался один на мягком ковровом покрытии у диванов, в дневном свете третьего этажа, в полусотне шагов от двери, за которой лежал Максим Драгомиров с трубкой в трахее и системой жизнеобеспечения, отдаляющей от него ту секунду, в которую он мог бы умереть в кабинете «У Кариба», если бы мы не успели зажать рану.

Я начал смотреть.

Это была первая операция, которую я выполнил с того момента, как вошёл в холл клиники, — операция профессионального наблюдения, в которой я перевёл мозг в тот режим, который у меня в той жизни включался автоматически, как только я переступал порог любого нового пространства. Считывание обстановки. Считывание людей. Считывание того, что в этой обстановке норма, и того, что выпадает из нормы.