— Не знаю. Я не в делах семьи. У рода Драгомировых, как у любого крупного дома, наверняка есть конкуренты, недоброжелатели, не закрытые конфликты. Конкретных имён я не назову, потому что у меня их нет.

Я отвечал, и каждое моё слово было правдой в узком техническом смысле и ложью в широком, потому что я, конечно же, имел свои предположения по поводу того, кому невыгоден живой Максим, и эти предположения вертелись у меня в голове, пока Максим ещё ходил по кабинету. Но эти предположения я держал при себе и собирался держать при себе до конца, потому что отдавать их жандармерии означало отдавать собственное расследование, а собственное расследование я не отдавал никому.

— Вы видели стрелявшего.

— Нет.

— Вы видели движение в парке, какой-либо силуэт, отблеск, любую визуальную деталь.

— Нет. Стекло было тонированным, парк виден размыто. До удара я не смотрел в парк целенаправленно.

— Кому, по вашему мнению, могла быть выгодна ваша гибель.

Вопрос прозвучал в том же тоне, без выделения, в той же монотонной интонации, что и предыдущие вопросы, как будто Левашов перечислял формальные пункты по списку. Но я услышал его так, как услышал бы любой человек, проведший в той жизни сотни допросов, — услышал двойное дно. Левашов не спросил, мог ли стрелок целиться в меня. Он спросил, кому выгодна моя гибель. То есть он либо сам пришёл к той же мысли, к которой пришёл я в машине, либо получил эту мысль откуда-то сверху, до начала допроса. И теперь он проверял — что я скажу.

Я не показал ни одной лишней эмоции.

— Я частный детектив. У меня по профессии есть круг недоброжелателей, как у любого человека этой профессии. Конкретных угроз в свой адрес последние недели я не получал.

— Спасибо. — Левашов кивнул, и младший за маленьким столом записал последнюю фразу. — На сегодня по этому блоку всё. Сейчас будет короткий перерыв, и затем мы продолжим с уточняющими вопросами и оформлением экспертизы одежды. Вода вам положена, я распоряжусь.

Он закрыл папку. Поднялся. Младший собрал бланки, аккуратно отстучал стопку по столу выравнивая края, заколпачил ручку. Они вышли вдвоём, дверь закрылась с тем же глухим двойным щелчком, с которым закрывалась в первый раз, и я снова остался один, и снова была лампа над головой, снова была тишина, и я понимал, что блок, который Левашов назвал коротким перерывом, в этих стенах может растянуться на любое количество минут, потому что задавать темп здесь имели право только хозяева этого помещения, а я был только гостем, у которого не было ни часов, ни телефона, ни ремня, ни шнурков.

Принесли воду через минут двадцать, может быть тридцать.

Молодой жандарм с пластиковой бутылкой пятисотграммовой и гранёным стаканом, поставленным на подоконник без слов. Дверь снова закрылась. Я открыл бутылку — пластик хрустнул, защитное кольцо отлетело и упало на пол. Налил полстакана. Выпил мелкими глотками, потому что после долгого молчания в сухом воздухе горло работало плохо и вода шла тяжело, отзываясь холодным комком в груди. Поставил стакан обратно. Опустил голову на руки и сидел так минут десять, и мысль моя катилась по знакомым кругам — Максим, операция, стрелок, фрагмент, поместье, Чешир. Сообщили ли Якову, о том где я? Формально он считался дворецким, а я его хозяином. В права наследства я вступил. Все было официально. Он считался моим доверенным лицом, которого могли ввести в курс моего местоположения. Расскажет ли Яков Кате об этом? Или просто сообщит, что я задерживаюсь, по своей дворецкой выдержке, скажет только то, что нужно, и не больше, и Катя будет ждать меня к ужину, не зная, что я в это время сижу в подольской свидетельской камере и считаю минуты по кровяным коркам на ладонях.

Левашов вернулся через час с лишним.

С ним был тот же младший, и кроме них — третий, в гражданском, сухой человек лет пятидесяти с папкой потолще, который представился судебным экспертом и без предисловий начал процедуру экспертизы одежды. Я снял куртку, отдал. Снял рубашку — белую, разорванную мной самим в кабинете на лоскут для перевязки, — отдал. Эксперт упаковал каждую вещь в отдельный прозрачный пакет, подписал маркером, сложил в большой полиэтиленовый мешок. Дальше — джинсы. Я остался в нижней футболке, без штанов, в тонкой свидетельской камере, где было холодно, и от этого холода кожа моя пошла мурашками, и я отметил, что эта частичная физическая разоблачённость в чужом помещении была ещё одним приёмом из того же набора, по которому строилась вся обстановка, — лишить человека привычной защиты, посмотреть, как он держит себя без неё. Я держал себя так же, как с одеждой. Сидел, отвечал на уточняющие вопросы Левашова — теперь уже мелкие, технические, по конкретным деталям, — позволил эксперту снять отпечатки с моих ладоней, дал согласие на смыв с кожи, на образец крови с обоих манжет, на фотофиксацию порезов от стеклянной крошки на бедре. Всё это длилось ещё около часа.

Когда эксперт вышел, мне выдали комплект казённой одежды на время экспертизы — серую футболку без логотипа, тонкие хлопковые штаны без ремня, носки. Я переоделся. Чужая одежда сидела грубо, штаны были слегка велики, но это было лучше, чем сидеть в одной нижней футболке. Левашов кивнул мне и снова ушёл.

Снова ожидание.

Лампа гудела. Камера мигала красным огоньком. За дверью изредка проходили шаги, голоса доносились приглушённо, без слов, и я по их интонации понимал только одно — что в коридоре идёт обычная рабочая жизнь учреждения, где меня держат не как приоритет, а как один из пунктов длинного списка, который разбирается в порядке очереди. И эта очередь, судя по темпу, двигалась небыстро.

Я попытался посчитать время по гулу лампы, но лампа сбивалась так часто, что счёт получался неточным, и я бросил. Попытался посчитать по тому, как медленно в камере менялась температура — становилось то чуть холоднее, когда в коридоре открывали дальние двери и тянуло сквозняком, то чуть теплее, когда сквозняк прекращался, — но и эта метрика была неточной. В итоге я просто сидел, прислонив голову к холодной стене, прикрыв глаза, и пускал мысль течь свободно, не пытаясь её организовать, потому что в условиях принудительного простоя организованная мысль изматывает быстрее свободной, и опытный подследственный этого простоя избегает.

Прошёл, наверное, ещё час. Может быть, два.

Принесли еду. Картонная коробка с разогретыми в микроволновке макаронами, кусок куриной грудки, стакан воды, пластиковая вилка. Я съел половину, потому что аппетита не было, но ел, потому что в долгом ожидании еда — это ресурс, и отказ от ресурса в стенах учреждения работает против тебя самого, тело нуждается в калориях для поддержания нервной системы, а мне предстояло сохранить ясность ума на сколько-то ещё часов. Поставил коробку на стол. Сел обратно.

И в этот момент, наконец, в двери щёлкнул замок, и я понял, что случилось то, чего я подспудно ждал весь этот долгий день, — изменилась интонация щелчка. Раньше дверь открывалась и закрывалась в обычном рабочем ритме жандармерии, с тем характерным двойным щелчком, который слышен внутри. Сейчас замок щёлкнул один раз, мягко, по-другому, и я понял, что её открывает человек, у которого есть ключ от всех дверей этого здания, и он не нуждается во внешнем доступе через дежурного.

Дверь открылась.

Вошёл Ворожцов. Ну наконец-то, канцелярия.

Весь воздух в камере поменял состав.

Он вошёл в том же сером костюме, в котором я видел его в наш первый с ним раз в офисе, в той же рубашке без галстука, с тем же спокойствием человека, которому не нужно подтверждать свой статус никакими внешними знаками. За ним, в полушаге сзади и сбоку, вошёл Гриша — тот же подавитель в тактической форме без знаков, в чёрном забрале, с тем характерным непроницаемым лицевым щитом, за которым нельзя было прочесть ни одной мимики. И в ту самую секунду, когда Гриша переступил порог, во мне выключился Дар.

Я почувствовал это всем телом, разом, как если бы кто-то выкрутил громкость мира с ста процентов до десяти. Кольцо на пальце моментально похолодело — не остыло постепенно, а провалилось в холод за полсекунды, и эта температурная яма прошла по кости запястья вверх, отдала под мышку и осела где-то в груди тихим металлическим узлом. Магический источник внутри меня, к которому я привык как к собственному дыханию, перекрыло, как перекрывают воду на кране, и в этом перекрытии было одно особое ощущение — ощущение глухоты, как будто все вибрации мира, которые я научился слышать дополнительным каналом, в одну секунду заглушили ватой. Зубы свело на верхней челюсти мелко и противно, как от фольги. Я узнал это ощущение мгновенно и понял, что с прошлой нашей встречи Гриша работал так же, как работал тогда, и что Канцелярия не меняет своих инструментов от случая к случаю.

Ворожцов прошёл к столу. Сел напротив меня, на тот же стул, где час назад сидел Левашов. Положил перед собой папку — тонкую, с серебряным тиснением щита и весов, узнаваемую с первой секунды. Гриша остался стоять у двери, неподвижный, как мебель. Между мной и Ворожцовым повисла та особая тишина, которая бывает только между людьми, узнавшими друг друга в новой обстановке после прошлой встречи, и обоим понадобилось две секунды, чтобы разместить в голове новый контекст и продолжить с того места, на котором мы остановились шесть дней назад.

— Барон Крайонов, — сказал он, и голос его был ровно тем же, что и в тот раз, — сухим, рабочим, бумажным, без эмоциональной нагрузки. — Прошло совсем немного времени.

— Прошло, — сказал я, и голос мой прозвучал чуть глуше, чем я хотел, потому что под подавителем горло ощущалось иначе, как будто стенки его потеряли часть упругости.

— У вас не лучшая неделя.

— Бывали хуже, — сказал я. — Но не сильно.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр. Не улыбка, а признание шутки одним профессионалом другому, тот самый микрожест, который я уже видел в его исполнении и который у Ворожцова заменял весь спектр эмоциональных реакций обычного человека. Он открыл папку. Не доставал листы — просто открыл и держал перед собой, как опору для рук.

В этот момент в коридоре раздались шаги — твёрдые, быстрые, узнаваемые. Левашов возвращался, не зная, что в его свидетельскую камеру уже зашёл другой человек. Дверь открылась.

Левашов остановился на пороге.

Я видел его лицо в анфас и сбоку одновременно, потому что он стоял в проёме, и свет из коридора падал на него с одной стороны, а свет из камеры — с другой, и в этом двойном освещении я успел зафиксировать всё, что хотел зафиксировать. Сначала на его лице мелькнуло короткое удивление, длившееся одну десятую секунды, — то самое, которое следователь не успевает спрятать, когда заходит в собственное помещение и видит там того, кого не ждал. Потом — за следующую десятую — это удивление сменилось узнаванием. Потом — за третью десятую — узнавание сменилось холодным досадным пониманием человека, у которого только что отняли работу, и который понял, что отняли, ещё до того, как ему об этом сказали. Это понимание он спрятал почти мгновенно, заменив его профессиональной нейтральностью, но я видел, что под этой нейтральностью в нём поднимается тяжёлая досада того сорта, которая бывает у служебного человека, упёршегося в потолок чужой юрисдикции.

Ворожцов даже не повернул головы.

Он смотрел на меня, через стол, прямо, и заговорил, не глядя на Левашова, тем самым ровным голосом, который у него был для приказов.

— Ротмистр, — сказал он, и его «ротмистр» прозвучало без интонации, без обращения, как простое называние должности, после которого следовала команда. — Ваше присутствие в этом помещении больше не требуется. Канцелярия принимает производство по делу о покушении на наследника графа Драгомирова, а также по сопутствующему производству в отношении свидетеля. Документы у меня. Ознакомьтесь и освободите помещение.

Он не повысил голоса. Не сделал ни одного жеста. Просто протянул левую руку, не глядя, в сторону двери, и в раскрытой ладони его лежал лист, который он вытащил из папки одним движением, без предварительного перебора. Левашов сделал два шага вперёд. Взял лист. Прочёл. Я видел, как его глаза побежали по строкам — быстро, профессионально, выхватывая ключевые слова, печать, подпись, дату. Челюсть его сжалась, мышца на скуле дёрнулась один раз, и он положил лист обратно на стол.

— Ротмистр Левашов принял к сведению, — сказал он сухо, и в этой сухости было всё, что он хотел сказать, и всё, что не сказал. — Протокол, который мы составляли с господином Крайоновым, я передам в течение часа.

— Передайте сейчас.

— Он не дооформлен, господин Ворожцов. Подпись свидетеля не получена.

— Тогда оставьте в том виде, в каком есть. Подпись свидетеля будет получена позже, по моей процедуре.

Левашов кивнул один раз — коротко, почти незаметно, тем самым кивком, которым подчинённые в служебной иерархии отвечают на приказы старших, не имея права на возражение, но имея право на профессиональное достоинство. Он положил папку с моим частично оформленным протоколом на стол, поверх ворожцовской папки, повернулся и вышел. Молодой жандарм, который всё это время стоял в коридоре за его спиной и которого я через дверной проём видел только наполовину, отступил, давая Левашову пройти, и закрыл дверь снаружи.

Мы остались втроём — я, Ворожцов и неподвижный Гриша у двери.

Ворожцов придвинул папку Левашова к себе, открыл, бегло пролистал содержимое, не задерживаясь ни на одной странице, — точно тем же движением, каким я в той жизни просматривал чужие материалы перед тем, как принять дело к производству. Закрыл. Отодвинул в сторону. Снова посмотрел на меня. На лице его не было ни торжества, ни раздражения, ни усталости — только то скучное профессиональное внимание, которое было у него встроено в качестве рабочего режима.

— Барон, — сказал он. — Я не буду повторять вам вопросы, которые вам уже задал ротмистр Левашов. Его протокол я прочёл, ваши ответы меня устраивают на уровне фактологии. Я задам только то, что мне нужно дополнительно.

— Слушаю.

— Что вы видели в момент удара? Опишите своими словами, без рамок процедуры.

И я описал. Описал то же самое, что описывал Левашову, но с другой плотностью и в другой последовательности, потому что Ворожцову было нужно не оформление протокола, а картина, и эту картину я выстраивал перед ним так, как один профессионал выстраивает её перед другим, с указанием тех деталей, которые гражданский свидетель не заметил бы и которые я не стал бы показывать жандармерии. Угол удара. Характер разрушения стекла — целиком, без локального пробоя, что указывало на направленный импульс, а не на физический снаряд в обычном смысле. Звук — низкий, басовый, прошедший в грудную клетку раньше, чем в уши, что характерно для магических ударных воздействий определённого типа. Время реакции стрелка — фактически нулевое после поворота цели, что говорило о высоком уровне обзора и подготовки. Дистанция — не менее ста метров, исходя из угла, из звуковой задержки, из плотности импульса. Возможные позиции стрелка с учётом топографии парка и противоположной застройки.

Ворожцов слушал, не записывая.

Папка перед ним лежала закрытой. Руки его лежали поверх папки, расслабленные, без напряжения. Серые глаза были неподвижны и направлены на меня, не отрываясь, и в этой неподвижности было то особое считывание, при котором собеседник одновременно слышит твои слова, оценивает мимику, ловит интонационные паузы и сопоставляет всё это с тем, что у него уже есть в голове по делу. Я говорил четко, без украшений, и каждый раз, когда я подходил к границе того, что хотел и не хотел сказать, я останавливался ровно на этой границе, не переходя её ни на полшага.

Догадку про настоящую цель удара я не озвучивал.

Когда я закончил, Ворожцов помолчал секунд десять. Потом наклонился чуть вперёд, переплёл пальцы поверх папки и заговорил тем голосом, которого я у него ещё не слышал, — таким, в котором не было уже ни рабочей сухости, ни допросной ровности, был только разговор человека с человеком, разделённых столом и должностями, но связанных пониманием одной и той же реальности.

— Барон. Я скажу вам сейчас то, что вы уже сами понимаете, и моя задача — не сообщить вам новое, а просто проговорить вслух то, что мы оба видим. Несколько дней назад вас вытащили с арены, на которую вас доставили против вашей воли. До этого, я не буду перечислять весь список, было нападение на бизнес Карловых, в которое вас втянули, и которое стоило вам нескольких неприятных контактов с людьми, после которых обычные люди в отпуск уходят. Сегодня в кабинете ресторана «У Кариба» в наследника графа Драгомирова, сидевшего напротив вас, попало то, что попало, через бронированное стекло, по углу, который, как вы сами только что детально расписали, требовал работы профессионала самого высокого уровня. Это еще одно крупное событие за неполный месяц. Канцелярия видит здесь не цепочку случайностей. Канцелярия видит закономерность.

Он сделал паузу. Я молчал, потому что в эти секунды любое слово было бы лишним — Ворожцов говорил то, что должен был сказать, и моё дело было слушать, а не подсказывать ему его собственные формулировки.

— Я не буду спрашивать вас, кого именно вы подозреваете. Я знаю, что вы предпочитаете работать по своим линиям, и я уважаю это профессионально. Я также знаю, что попросить вас передать ваши предположения мне сейчас означало бы получить от вас то, что вы готовы передать, но не то, что вы реально знаете, и мы оба потеряли бы время. Поэтому я предлагаю другое.

Он расцепил пальцы. Положил ладони на стол. Посмотрел мне в глаза.