Прежде котла Звягинцев увидел растянувшегося на палубе человека. Тот проснулся, заслышав шаги, отодвинулся в тень аретфакта, нахлобучил шляпу, что валялась подле, и закутал белым шелковым шарфом низ лица.

Похоже, был это тапер, и в этот раз без грима, иначе зачем бы ему маскироваться? А ведь именно маскируется, гад, не хочет лицо показывать! Зато хоть лежку его сыщик обнаружил, и не призрак фигляр вовсе, обычный человек. А Котел, выходит, у него прикормленный, что ли? Артефакт распоряжался всем и всеми на корабле, включая капитана, и едва ли кто-то из команды стал бы без дела тревожить его. Прячься не хочу.

— Ни сна, ни покоя от влюбленных идиотов, — меж тем бурчал тапер. — И вот что им не спится? Днем, что ли, с Котлом пообщаться нельзя?

— А вы, я смотрю, нашли место, где можно укрыться от всех, — не остался в долгу Андрей. — Прячетесь, маскируетесь, лицо не показываете… К чему бы?

— А это не по вашему профилю, господин сыщик, — отрезал тот. — Хотите Котел о чем-то спросить — спрашивайте. Я уйду, мешать не стану.

— Да я больше думаю, уж не укрывается ли и Глафира Летягина где поблизости?

— Не укрывается, — тапер фыркнул и раскинул руки. — Где вот здесь укрываться? Сами смотрите: по бокам борта, за ними вода кругом, а на палубе только Котел. Не в артефакте же барышня отсиживается. Да и холодно, ветром продувает, — передернул он костлявыми плечами. — И комары. А вот кое-что для тебя здесь спрятали. Или не для тебя, но ты забери, отдай капитану или кому там надо.

— Что спрятали? — не понял Андрей.

— Под Котлом посмотри, ближе к носу. Ладно, ты не со мной пришел беседовать.

И буквально утек в ночь, оставляя Звягинцева одного.

Андрей в задумчивости обошел тяжелый куб с бегущими шестеренками, образующими человеческое лицо. То, казалось, пристально следило за гостем. Нагнулся, пошарил по ровным доскам палубы под Котлом, с трудом просунув пальцы в узкий зазор. В руку ткнулось что-то холодное. Ключ. Обычный ключ с красивой резной головкой. Как от каюты. Каюты! Ну конечно же! От каюты Глафиры! Значит, тапер все же виделся с ней⁈

Сыщик коснулся артефакта, почувствовал всплеск магии. Несмотря на ночную прохладу, Котел был теплым.

— Ну, батенька, и куда ж ты отпустил Глафиру Летягину? Или все же клоун этот постарался?

Котел не реагировал. Похоже, тема пропавшей невесты его не занимала. Может, надо было ему стихи любовные почитать? Так таких Андрей и не учил никогда. И не писал вовсе.

И о чем вот с ним говорить? Хотя, знал, знал Звягинцев, о чем. Но… стеснялся. Как мальчишка! Ну как вот болванке этой о странных чувствах своих к Марине Клюевой расскажешь? Да и что? И так все ясно: не про него эта девочка. Взять и сказать: «Я старый, а она дитя. Невинное и прекрасное. Я ее не достоин»?

— И что молчим? — донеслось покалыванием через руку. — Мысли сформулировать не в состоянии? Или опять всех кругом-бегом в нехорошем подозреваешь? Глафира сама ключ здесь спрятала, если что. Со мной говорить не стала. А Пьеро я попросил кому посмышленнее сообщить. Сам-то он не при делах вовсе. Ты вроде не дурак. Но, как я понимаю, с разговорами у тебя проблема.

— Нет у меня проблем! — огрызнулся Андрей. — И мысли свои сформулировать я тоже очень даже в состоянии. Только не понимаю, зачем мне их тебе поверять.

— А и не поверяй. Как на деле захочешь поговорить, когда подопрет — сам придешь.

Звягинцев сердито фыркнул. Нашелся тоже… исповедник! И фигляра, выходит, о ключе спрашивать смысла нет, даже с магией. Мог вовсе Летягину здесь не встретить. Отопрется. А на Котел и магия не подействует.

— Знаешь что? Не лезь в мои… в наши дела, — нашелся сыщик. — И голову девушке не крути, не артефактам в наших чувствах разбираться.

Котел, показалось, хохотнул.

— Чем мне указывать, сам попробуй оставить ее в покое.

— Она моя помощница — и только!

— Ой ли?

Звягинцев поймал себя на желании расквасить медно поблескивающую рожу, словно провоцировал его реальный человек, а не… вот это вот. Словно тот лез туда… в общем, куда никому не следовало лезть.

Сделал шаг назад, и ощущение пропало. Только злость осталась, а еще… сожаление. Что он не так сделал? Чего не понял? Почему Марина в артефакте этом наперсника нашла, а он… Не вышло у него с Котлом задушевного разговора.

В полном раздрае направился Андрей в каюту, стараясь убедить себя в том, что чувства лишь вредят работе, но сознавая, что никуда от них не деться. И что же с этим делать? Одно он знал твердо: если станет настаивать Марина на разрыве помолвки, как они договаривались, если будет говорить прилюдно обидные слова и даже пощечину даст — примет с достоинством, но от глупой этой, случайно связавшей их лжи не откажется. Так и будет вечно считаться ее женихом, как бы там дальше ни сложилось. Ну разве что Мигелито всерьез ей предложение сделает.

«Уведомляю, что симпатичный молодой человек ищет себе недурную невесту, желательно, милую, красивую и молчаливую, ни в чем не перечащую и не подводящую княжеское звание, с пятьюстами тысячами дохода в год…» Пропечатывали на последней странице «Дунькинского сплетника» подобные брачные объявления регулярно. Чувствовалась там рука Футикова, героя-любовника. Может, кто и находил так свое счастье. Денежные обязательства — они лапидарнее чувств.

Почему-то воспоминание о таких объявлениях и репортере Андрея развеселило. В самом деле, он же не кисейная барышня, чтобы тоске предаваться и со всякими Котлами беседовать, пусть себе даже и разумными. Человек сам должен решать, как ему в любви правильно, а не артефакты.

Верно, Звягинцев призадумался или зловредный пароходик, услыхав мысли нелицеприятные, его водил, но очутился Андрей не перед каютой, а на полуюте, откуда видна была река и темные берега, проплывающие мимо. Фонари по позднему времени были погашены, но в свете яркой луны сверкала, серебрилась водяная фигура, сидящая в одном из кресел, расчесывала струи-волосы и тяжело вздыхала.

Увидела Андрея и произнесла жалобно:

— Прости меня, добрый человек Андрей Ильич, что сбежала. Не часто мне с чистыми душами сталкиваться доводится и тем более беседовать.

Голос звенел колокольцем, струйками по камням.

— Откуда ты знаешь, как меня звать-величать? — ответил ей в тон, по-старинному, офонаревший Андрей.

— У каюты слышала. А Никишенька так и не отворил.

Дунька уронила пару жемчужин из глаз.

В свете луны на палубе присутствие духа реки было так естественно, что Андрей более и не сомневался в ее материальности. А может, просто видел уже сон. Бывает же так от усталости: дошел до каюты и спать лег, и во сне уж о том не помнил.

Он присел рядом.

— Ты чистая душа, ты хороший, зла никому не сделаешь. Разве что себе, — грустно улыбнулась ему Дуняша.

Ну и эта туда же. Прямо как новомодный штартанский лекарь-душевед, продвигающий свои теории о чувствах недобрых, а то и срамных. Андрею сделалось смешно, он уткнулся в грудь подбородком, чтобы Дуня не заметила и прочь в обиде не кинулась или гнев свой не выказала. Не считал он себя чистой душой, много грязи налипло, оттого и странно было подобное слышать от нечисти.

— Ты не умеешь гневаться? — ляпнул, не подумав, на волне своих размышлений.

— Еще как умею. Как воды сомкнулись надо мной, сильно я осерчала, а не только плакала. В воде слез не видно. После они на устричных отмелях прорастают. А Никишенька против воли батюшки не пошел, хоть любовь у нас была. Только… только второй женой готов был меня взять!..

Андрею представилось, что копается он в старых газетах и хрониках… А выходили ли в Ухарске двести лет тому газеты или хоть какие печатные листки? Ну, допустим. И вот видит он объявление о помолвке Никифора Нефедова с какой-то купчихой богатой. И петитом заметочка, как Евдокия с неизвестной фамилией в воды речки сиганула. И все это черным по желтым рыхлым страницам. А за каждой буковкой — судьба. Он вдохнул пахнущий влагой и зеленью воздух.

— Нельзя с девицами плохо поступать, — продолжала меж тем Дуняша, — слова сладкие говорить, а после бросать. Прокляла я Никишеньку от боли тяжким проклятием. Уж сколько лет как я померла, а Никишенькины потомки счастья в семье не знают. Бросают их жены: или помирают, или уходят, как первого сына родят, — и никто их найти и возвернуть в семью не может. Мальчики без матерей растут и девочки, если прежде родились. И исправить бы все, не виновны же потомки в Никишенькином предательстве, да только у проклятия условие есть. Невыполнимое. Вот и ты не допусти, чтобы такая обида не тебя осталась у любимой.

Андрей слушал Дуняшину исповедь все в большем ошеломлении. То ли во сне пригрезилось то, что он слышал от Тихона об их родовом проклятии, и запомнил, то ли русалка речная была вполне реальной и рассказывала о своей не менее реальной судьбе. На языке теснились вопросы, рвались наружу, но тут на трапе раздались шаги.

Дунька вскрикнула и с шумом и плеском прыгнула за борт, в реку. На полуюте ее сменила Лидяша. Эта точно была материальна: увидев Звягинцева заголосила мерзким своим визгливым сопрано, требуя вернуть собаку и обвиняя, что несчастную сожрал ужасный Андреев кот.

— Молчать! — выдохнул сыщик едва слышно, но так грозно, что девица заткнулась на полуслове. — Во-первых, это не мой кот, а графини Ланской. А во-вторых… за собакой следить нужно, — рявкнул Звягинцев все так же тихо: и от злости, и чтобы не разбудить успевших уснуть пассажиров.

Не испытывая ни малейших угрызений совести оттого, что не стал помогать даме, он прошагал мимо Лидяши прочь с полуюта и направился к себе в каюту. Ни на скандалы, ни на поиски Киси сил уже не было.

Но в каюте, лежа в уютной, пахнущей лавандой темноте, он все никак не мог заснуть, перебирая события этих двух суматошных дней, улики и показания, которые им удалось собрать. Вспомнил, что так и не подошел к госпоже Толь, что вовсе было неприлично, и пообещал себе это завтра исправить.

Пароходик чухал, выдувая дым, шлепал колесами по воде, тяжко идя против течения. С берега доносилось соловьиное пение.

Сон не шел. Андрей не представлял, что стало с Глафирой, и готов уже был поверить во что угодно, даже в сработавшую магию Марины, в костюм для верховой езды и объемный пакет, скрытый в кофре. Тем более и стюард, что внес багаж в каюту, сильно удивлялся, отчего платьишки да туфли столько весят, и даже подумал, уж не везет ли с собой невеста кирпич, чтобы оприходовать нелюбезного жениха. Сразу же видно было, что между Летягиной и Котовым кошка пробежала. И далеко не хорошо воспитанный Герочка.

А вот между ним с Мариной никто не пробегал, потому что каждый встречный замечает любовь там, где ее нет и быть не может. «Я к ней по-отечески отношусь, — убеждал себя Андрей, — как учитель к талантливой и старательной ученице. Ведь если она не станет себе забивать голову чувствами, далеко пойдет и прекрасным сыщиком станет. Суть вещей прозревать — редчайший дар!»

Но почему-то думалось все о Марине в летящем платье да в легких туфельках, да с ноткой карамельных духов… И Андрей снова гнал эти мысли, заставляя себя вернуться к расследованию.

Откуда взялся у купеческой дочери костюм для верховой езды, да еще с бриджами? Столь вызывающий — хоть на велосипеде рассекай! В остальном вроде бы все сходится, включая кусок перетершейся веревки, на которой спускали тяжелый сверток. С деньгами? С золотом? Ладно, кто-то богатство это принял, а не захотел ли от докуки в виде девы, к тому богатству прилагающейся, избавиться? И каким манером? Долго бы и в штанах не поплавала, мокрая ткань тяжелеет, ко дну тянет. И платье отчего тогда к перилам прицепилось лоскутом, если она в другое одета была? Подозрения отвести, мол, утонула?

Нет, определенно еще раз надо с Глашиными родителями поговорить.

На этой жизнеутверждающей ноте и застал Звягинцева рассвет.

Несмотря на бессонную почти ночь, утром он, однако же, встал рано. Вышел и помощницу в каюте не нашел. Ноги сами снова привели на полуют. И сердце на миг захолонуло от страха: Марина стояла у низкого бортика, на воду смотрела, и показалось, что она сейчас, как Дунька, за борт сиганет. Но никуда она прыгать вовсе не собиралась — должно быть, душераздирающий вчерашний разговор с Котлом успокоил. И хотел бы Звягинцев задать вопрос, чем ее так мучает Мигелито, но тогда пришлось бы признаваться, что он откровения Марины с артефактом подслушал, нехороший человек. И вовсе бы потерял ее доверие. Нет, лучше некоторым вещам оставаться погребенными молчанием.

А Клюева обернулась к любимому начальнику и аж ахнула:

— Андрей Ильич, что же вы? Никак, следили всю ночь за кем?

— Почему? — охнул Андрей: догадалась!

— У вас синяки под глазами и лицо серое.

Марина была искренней в своей заботе, подошла почти вплотную, в лицо заглядывала.

— А, это, — махнул Звягинцев рукой. — Не спалось мне, Марина Викторовна. Вчера я с Дунькой разговор тут вот, на этом месте вел.

— Правда⁈ А не страшно⁈ Нечисть же! Вы не испугались? Да что я говорю! — помощница покраснела и ямочки появились на щеках. — Вы же ничего и никого не боитесь. И что же Дунька? Какая она? Расскажите!

И едва ли не за руку взялась Андрея теребить. А он и пожалел, что не взялась.

— И вовсе я не храбрый, Марина, — ответил честно. — А она и не страшная совсем, несчастная только. Рассказывала, как Тихона уговаривала на ней жениться, все Никишенькой его звала.

— Это Тихона предок, он говорил мне, — глубоко вздохнула Марина. — Была меж ним и девицей любовь, да родители решили иначе, сговорили богатую. А второй женой она в дом войти не хотела. Так и сказала: или я первая, или никакой не бывать, — тут Марина выпрямила стан, руку отставила, и столько гордости и свежести было в ней, что Андрей даже задохнулся. Храбрая красавица, воительница! — Ну и бросилась в воду. А перед тем проклятие наложила на весь их род.

— Я бы решил — сказка, не разговаривай с ней, как вот с вами, — сказал Андрей, не решаясь взять помощницу свою за руку.

Сейчас это была совсем другая девушка, будто за неполный год их знакомства… да что там, за полгода каких-то превратилась из гадкого утенка в лебедя.

— Расскажите! Расскажите еще: какая она? Ни одной подробности не упускайте! Ах, как жалко, что я сама спать ушла, не осталась здесь, чтобы с ней поговорить. Я бы уж постаралась упросить, чтобы отстала она от Тихона. Раз уж она не злая. И о кладе том на таинственном острове ее бы порасспросила!

Спасли Андрея от пересказа подробностей склянки: пора было идти к завтраку. Они так и поднялись на верхнюю палубу под руку, как жениху с невестой примерным положено. И даже не опоздали.

За столиками уже сидели гости. Некоторые кивнули паре, помахали, а некоторые сделали вид, что и знать их не знают. Впрочем, Андрею было наплевать. Он отодвинул стул для Марины и уселся сам. Сделали заказ.

— Отужинать уже и дома сможем, — в общей тишине, нарушаемой негромким гомоном сдержанных голосов и звяканьем посуды, послышалось визгливое сопрано Лидяши, — туман, вон он уже.

И тут же судно застопорилось. Заскрипели брашпили, шлепнулись в воду якоря.

— «Обручальник» дает нам спокойно позавтракать. Как, право, это мило с его стороны, — игриво высказалась одна из дам, по голосу Андрей не определил, которая.

Но тут появился на редкость серьезный, торжественный даже капитан Балабанов.

— Господа, мне неловко прерывать вашу трапезу, но у меня важное сообщение, — голоса и прочие шумы разом смолкли. — «Обручальник» третий раз за полторы сотни лет встал на рейд сам по себе.

— И что же это значит? — свирепо поинтересовался Летягин.

— «Борт Лунной клятвы» не тронется с места, пока не будет оглашено обручение трех пар. Трех! У Котла нашего правило: три пары на борт взошли, трем и помолвленными быть.

— Что за ерунда? — донеслось с разных сторон.

— Но невеста пропала!

— Что же вы Глафиру не нашли, а⁈ — спросил кто-то, и публика недобро уставилась на сыщика и его спутницу.

Гости заволновались. Завтрак был скомкан напрочь.

— Я понимаю, еще бы полиция приказала на рейд встать! Но какой-то котел…

— Уверяю вас, разумный артефакт…

— Воли им дали много, — это беседовали, узнал Андрей, госпожа Толь и хозяин речного депо из Властинца. Причем, не слушаться Котла требовал последний.

— А что будет, если какая-то пара помолвку разорвет? — непосредственно спросила Марина, и Андрей заметил, как она хмурит бровки, словно ей сама идея не нравится или она сильно задумалась о чем-то.

— Ничего хорошего не будет, — Балабанов вытер лоб платком и присел на стул с резными ножками за их столик. — Если помолвка первая — судьба лет через десять, может, и выправится, и шанс вдругорядь даст. А если не первая — считай, венец безбрачия на себя надеваешь.

Насчет венца безбрачия Андрей едва ли не фыркнул: так уличные гадалки, которых он не раз гонял на полицейской службе, окучивали доверчивых граждан. С другой стороны, если хоть доля правды во всей этой мистике есть, Марину так подставлять нельзя. Леший с ними, с красивым жестом этим и с «Обручальником», сходят на берегу в ресторан и там уже она ему влепит оплеуху. Пусть со своим Мигелито будет счастлива.

Тут сама Марина, ухватив судорожно Андрея за руку, ахнула:

— Не надо! Не надо, Андрей Ильич. Я… я от вашего слова вас освобождаю! Вот! Потом, где-нибудь в другом месте. Я знаю, вам нужно это… Я понимаю…

Андрей аж умилился, кивая, чтобы не пугать ребенка. Снова она его спасать кинулась, дурочка. О нем подумала, не о княжиче своем. И тут словно наяву увидел Королевишну — кошку-хранительницу его дома. Ее глаза горели потусторонним светом, хвост распушился и яростно лупил по бокам, и шерсть, встав дыбом, делала призрачное существо чуть ли не вдове больше противу обычного. Кора обнажила зубы и шипела на Андрея.

«Я тебе устрою венец безбрачия! — сквозь утробный рык послышались слова. — Ты в роду последний, посмей мне только! Загрызу…».

«Но слово мое как же? Я же Марине обещал помолвку разорвать, чтобы пятна на ней не было», — взмолился он мысленно.

«А она разве этого хочет?», — рыкнула кошка напоследок и исчезла.

Прошло всего несколько секунд воображаемого разговора. Марина смотрела умоляюще. И Андрей еще раз с ослепительной ясностью понял, что не хочет рвать с ней. Пусть вымышленная, пусть случайная, но важна была ему эта связь.

И капитан, поднявшись и снова окинув взглядом гостей, подтвердил его мысль:

— Стоим здесь до ужина. Все прелести прогулок по палубам и любые игры в салоне для вас. Честь имею. Но вечером три пары составлены должны быть. Иначе застрянем, не пойдет дальше пароход.

И ушел, оставив людей в легком замешательстве. Или даже помешательстве, как объявила госпожа Толь, не стесняясь громкости голоса. Эта дама, похоже, вообще не знала, что такое смущение.