Боцман Авдонин веревку опознал. Даже указал, от какой бухты она отрезана, и стал рассказывать, как какие канаты и веревки плетутся и для чего. Это Андрей пропустил мимо ушей. Мартын Наумович показал, и где вся бухта лежит — не то чтобы рядом с тем местом, где обтрепыш за борт зацепился, но недалече. И отрезать ее труда не составляло: шваркнул ножичком да пошел. Вот только отмотали многовато — конец сверху змеей завивался.

Звягинцев поднес его почти к самым глазам: кончик все же был не срезан, а перетерт. Сыщик хмыкнул: бухта-то хоть и меньше канатной, но все же не маленькая, тащить такую целиком — замаешься. А ножа у злоумышленника, похоже, как раз и не было. Отмотал конец, да к нему привязал груз и стравливал понемногу. А она возьми да и порвись.

Но что же такое на ней в воду спускали? Точно не девушку, больно уж тонка, не выдержала бы. Пропавшие ассигнации? Так те в карман сунуть не труд. Но Фекла их точно не брала. Не было на кофре ее пальчиков. Глафирины были и того стюарда, что кофр в каюту вносил. Даже не входил, у входа поставил, как Глафира наказала, да и пальцы свои только на ручке оставил. Проверил его Андрей магией — не врет. А еще Лидяша и старшая Летягина внутри отметились, но не сказать, что много наследили.

Андрей лихорадочно крутил в голове наболевший вопрос: толкнула его Холуева с борта со страху или потому что поняла: нашел он важную улику. Действительно важную. Если так, то выходит, она никакая не дура деревенская, а убийца закоренелая, и он, Звягинцев, у нее не первая жертва. Но ведь не похожа! Ладно, пусть посидит в трюме, проникнется, после он Феклу на тему подходящими вопросами наведет и точно уж выдоит из воровки правду.

Отпечатки у него имелись все. Но что если… не горничная, а кто-то поумнее, кто знал о дактилоскопии и надел перчатки, чтобы в каюту проникнуть? О Марининой магии этот человек точно не имел представления, не мог учесть. А ей перчатки не помеха. Но не развита еще способность помощницы, может где и ошибаться или того, кто хватался за кофр, не почувствовать. А то и вот так, как утром случилось: выплеснулась да на нет сошла. Надо все же сказать девочке, чтобы, как сможет, осмотрела остальную каюту. Шансов мало, но вдруг…

Но кто все же мог там похозяйничать? Кто-то из напыщенных гостей Котова? Тапер?

От одного воспоминания о фигляре руки сжались в кулаки. Этот мог. Защитник юных девиц! Сумма там была преизрядная — полгода спокойно можно в Китеже какую-никакую квартиру снимать. Вот и позарился, доходяга. Или кто из гостей сильно в деньгах нуждается? К примеру, к разорению близок, но скрывает. Вот как заводчик тот, Селянинов. Случается же. Или просто тоже готов взять, что плохо лежит, мало отличаясь от туповатой горничной? Или вовсе болен клептоманией? Хотя… хороша клептомания — на такую-то сумму. На дешевые побрякушки никто, кроме Феклы, не позарился, а клептоман точно не сдержался бы. Ну разве что Фекла его опередила.

Насчет близких к разорению надо было спросить у госпожи Толь. Она всегда держала руку на экономическом пульсе Властинца, да и всей губернии тоже, Ухарска в том числе. Даже колонку газетную вела… Но до Фаины Венедиктовны Андрей никак не мог добраться: то чем-то занят был, то ее в поле зрения не оказывалось, а идти искать не получалось. Даже не выяснил, в какой каюте Толь проживает. А ведь надо, надо знакомство возобновить.

Однако и сейчас не добрался сыщик до беседы с этой примечательной дамой: отвлекся на блеклого второго жениха, имя которого никак не мог запомнить. В этот раз невеста на нем не висела.

Парень в гордом одиночестве развалился в креслах на верхней палубе и почитывал газетку. «Придунькинский сплетник», как заметил Андрей, был трехдневной давности, зато апломбу в читающем было, будто он сам ту газетку возглавлял или, по крайней мере, великие откровения в ней находил, которые иные читатели между строк разглядеть не могли.

— Дозвольте присесть, — вроде как спросил разрешения Звягинцев, однако сам дожидаться его и не собирался, сразу опустился напротив жениха прилизанного.

Недомерок аж подпрыгнул. «То ли сбежит, то ли в поклонах лоб разобьет», — мрачно подумал Андрей. Парень не сделал ни того, ни другого, просто застыл сусликом. Над верхней губой его заблестели капельки пота. Андрей готов был поручиться, что дело не в жаре, тем более дело уж к вечеру шло, солнце совсем не так палило, как днем, да и ветерок задувал.

— Прошу всемилостивейше простить… — Звягинцев мысленно покопался в карточках с отпечатками пальцев, — Сидор Макарыч Евстигнеев, из мещан, если не ошибаюсь.

— В-верно, — проблеял парень.

— Ваши отпечатки не совпали с найденными на ларце, и в каюте Глафиры их нет, что ж вы всполошились так?

Он проверял реакцию просто на всякий случай, по полицейской привычке. Похоже, женишок этот и вовсе облился потом, хотя видимых причин к тому не было. Не числится же он в полицейских архивах? Стоит ли на берег телеграфировать, будоражить капитана? Нет, если понадобится, то телеграфирует Андрей, не постесняется, но сначала бы выяснить что-то самому надо.

— Я не всполошился, вы… внезапно так подошли, — парень тряхнул головой, и одна из напомаженных прядей некрасиво вздыбилась, как ползущий дождевой червяк. — Не люблю, когда внезапно, — почти агрессивно заявил он.

— Так это мало кто любит, — хохотнул Андрей. — Вы, верно, не меня совсем, нареченную свою ждали?

— Она отошла… носик припудрить, — смутился тот и забегал глазами, словно надеясь, что в лице невесты вот-вот явится спасение.

— Я давно хотел спросить… — Андрей откинулся на спинку кресла, с деланной рассеянностью покачивая ногой, — вы вроде как не купец, не управляющий даже, как же вы попали на «Обручальник»-то? — и впился взглядом в Евстигнеева.

Тот на миг взвился, приготовившись дать отпор за столь неуместный вопрос, но, видно, вспомнил, с кем дело имеет: Звягинцев улыбался акульей улыбкой, чувствуя, что вот-вот подсечет эту рыбку. И Сидор сделал правильный вывод.

— Тише, — резко подался вперед, хватая сыщика за руку, мышиное лицо его сморщилось, сальные волосенки едва ли дыбом не встали. — Только чтобы Машенька не узнала! Все скажу, все! — зашептал жарко в лицо почти, Андрею аж уклониться захотелось. — Поручения я справляю для Тихона Нефедыча деликатные, бухгалтерию веду… Папенька Тихона Нефедыча в черном теле держит, в деньгах отказывает, не отписывает наследства. Поклялся часть капиталов под его управление отдать, только если он женится по папенькиной воле. Вот как обвенчаются — кус сладкий и получит. А в торговле следит от сих до сих. Ну я и помогаю Тихону Нефедычу по маленькой там и сям приберечь копеечку.

И ведь не врал же, скотина. Исповедался как на духу. Значит, точно не было Котову причин от Глафиры избавляться, сам себя капитала лишал в таком случае. И Звягинцев окончательно списал Тихона как подозреваемого.

— Стало быть… — подтолкнул Сидора, на основной вопрос так и не ответившего.

— Вот он мне с обручением и помог, оплатил билеты. Это лишь малая часть того, что я ему сэкономил. А Машенька думает, я сам, — пригорюнился он. — Да и третья пара все одно нужна была… Так-то Тихон не расщедрился бы. А раз батюшка его приказал капризы невестины исполнять, вот мне и подсобил. Я ж могила! Да и много потребовать не посмею…

Андрей вырвал руку и брезгливо обтер ее платком. Из семьи деньги не уходили, к нему не обращались расследовать махинации эти — значит, пусть сами разбираются. Прикинул, как бы разговор закруглить, а то ж, похоже, Евстигнеев благодарные уши нашел и на все свои беды поплакаться решил. Да тут Звягинцева и капитан позвал — наконец прибыла лодка с полицейским из Понизья.

Трап для слуги закона спустили честь по чести, но наверх полицейский карабкаться не стал. Был он со Сториновым чем-то схож, может, усами роскошными, да только весьма дороден и старше лет на двадцать. Так и перекрикивался из лодки с Андреем и капитаном, расспрашивая их. Задав все положенные по протоколу вопросы, обрадовал, что могут отходить. Сам он вмешиваться в дело не собирался. Глафира вон где, под Ухарском, пропала, вот пусть тамошняя полиция и разбирается. А если тело ее до Понизья доплывет и его в здешних жемчужных отмелях выловят — вот тогда они непременно телеграфируют в волость. Только еще раз обязал капитана никого с борта не выпускать до Ухарска и допроса официального. Даже если пышная публика и разорется. Перетерпят.

Снялись с якорей, так и не побывав в Понизье, на устричные отмели не глянув, ничего не прикупив на ярмарке. Закрутились колеса, глухо заурчало в трюме, заколыхался над трубами белым плюмажем дым, и «Борт Лунной клятвы» лебедем поплыл противу течения по реке.

Андрей уселся там же, откуда совсем недавно, поджимая ноги и непрестанно оглядываясь, давал деру щупленький Сидор Макарыч. Усмехнулся. И тут мимо. «Может, спросить совета у таинственного Котла?» — подумал с сарказмом. Куда все же подевалась Глафира? Не умерла — но и на судне ее нет, обыскивали, и не по разу. В матроса она не переодевалась, всех собирали и проверяли. В каждую кладовую заглядывали, под кровати тоже. Могла сбежать в тумане, но в тумане лодки же не ходят. Опасно оно.

Мистика! Так и хотелось сплюнуть, да жаль было надраенной палубы.

Отвлекся Андрей от размышлений и выдвижения версий, когда мимо бок о бок прошествовали в сторону камбуза — а куда ж еще? — Кися и Герочка. Гордо дефилировали, иногда терлись боками и вид имели поважнее, чем у Цапкиной с ее перьями.

— Ага, — сказал Андрей. — А подите-ка сюда, господин Герострат, и расскажите мне, кто украл невесту. И не могла бы почтенная Кися ее следы вынюхать?

Мысль была логичной, но глупой. Более бестолковой собачонки представить было сложно, где уж ей вынюхивать следы. Хотя… как-то же зверье это нужную вазу с цветами вычислило.

Кот и собака синхронно повернули головы и глянули на сыщика, как на недоумка. Герострат фыркнул, Кися презрительно тявкнула и замолотила мохнатым хвостиком.

— Не уважают, — печально изрек Андрей.

— Это они с Котлом пообщались, — внезапно произнес за спиной Балабанов и, вытирая широкое лицо платком, уселся рядом. — Котел редко кого из животин до себя допускает, вот и распирает их от гордости. Моя Парка с Котлом сильно дружила. Прожила семнадцать лет, и все на судне. Ни мышки, ни крыски не пропустила. Она, конечно, не импер-кун породистый, простая крысоловка, зато красавица была и умница. Иногда сядет вот так перед Котлом, тронет его лапой, а тот ей пыхтит, словно напевает, — капитан подпер щеку рукой и печально вздохнул. — Вот и не могу нового котенка завести, не лежит душа. Надо, чтобы и «Обручальник» его признал. Оба тоскуем. Иной раз кажется, что шерсть ее под рукой чувствую, мягкую, ровно шелк. Где-то ее душа и в «Обручальнике» осталась.

Андрей тоже вздохнул. Он понимал почти мистическую связь капитана с кошкой, но вот прочую потусторонщину… от прочей его аж с души воротило. И Марине голову затуманили этой ерундой. Хотя, уж ему-то что сетовать — сам с призраком кошки кров делит. И, как капитан, шерсть ее под рукой чувствует, если приласкаться Королевишна соизволит…

Он дернул плечом. Сперва надо все естественные причины разобрать и отринуть, после уж искать в чудесном. С другой стороны, столько всего уже сделано, столько работы провернуто, а следов Глафиры нет. Может, хоть спасатели скажут свое слово?

— Не было с берега вестей? — спросил Андрей без особой надежды.

Капитан покачал головой.

— Не было. Может, и к лучшему. Значит, жива. Эх, была бы Парка, я бы тебе точно сказал. Она покойников чуяла за версту. Вот как-то шли мы так, не до Понизья, короче рейс был, а как к туману подходить начали, она и заметалась. И воет, воет. В жизни не слышал до того, чтобы кошки так выли. Собаки вот на покойника так умеют, но чтобы кошки… А на следующий день вернулись и узнали, что парень там один утоп — у нас на «Обручальнике» служил одно время, потом женился и на берег подался. Вот так-то.

— Герочка молод еще, — ответил Звягинцев — отчего-то обидно стало, что какая-то крысоловка могла умнее и прозорливее импер-куна оказаться.

— Ну, с Котлом пообщался, глядишь, и повзрослеет малость, — усмехнулся Балабанов. — Тебя-то он не звал еще?

— Кто? — не понял Андрей.

— Котел, — спокойно произнес Виктор Куприянович. — Девочку твою вроде звал, так мне показалось. А пошла или нет — не знаю. Но она умненькая у тебя, сходит. Не сейчас, так потом.

Умненькая. В мистику эта умненькая в любую поверить готова. Сыщик почувствовал, что заводится снова. Мало ему было тапера, так теперь еще разумный артефакт на Марину претендовать решил. Далась она им всем! Нет, надо сходить и пообщаться с этим их Котлом. В лоб спросить, что ему от помощницы надо. Да и вообще, может, хоть так удастся прекратить всю эту белиберду и докопаться до истины, не припудренной таинственным и необъяснимым. Развенчать к чертям эти корабельные суеверия. А то и следы какие найти. Артефакт у нас где? На баке. Глафиру там матросы искали, клялись и божились, что все осмотрели. Только им же Котел шепчет, они же магию его слышат!

«Звягинцев, ты идиот, — сказал он себе. — Ты кому на слово поверил? Этой толпе помешанных? Ну, молодец, что еще скажешь. Девчонка, Глафира, может быть, все это время на баке прячется, а ты ни ухом, ни рылом. Болван доверчивый!».

Он взглянул на солнце и решил, что вполне успеет обследовать до ужина нос корабля, побеседовать с Котлом, вывести на чистую воду врунов-матросов и изобличить всю эту мистическую чушь. Прекратит сумасшедший дом, в котором помимо воли оказался. Определившись с планами, Андрей раскланялся с капитаном и решительно двинулся на нижнюю палубу.

Скатился по лестнице и остолбенел. Показалось, из взбитой колесом пены вырвалась на волю и лишь на миг задержалась на судне, прежде чем взлететь к небесам, речная нимфа, окутанная бирюзовыми всплесками, слегка отливающими лиловым в закатных лучах. Но может, задержалась она, чтобы станцевать вальс с тем смельчаком, который рискнет пригласить текучую воду. А смельчаков-то и не нашлось.

Но вот завершился изящный пируэт, взметнувшиеся вспугнутыми птицами руки опали, и на Андрея глянули хорошо знакомые синие глаза. А следом ослепила улыбка. Не было никакой мистики, не было нимфы и странных затей ее с полетами. Была обычная земная девушка, с сентября работавшая у него в конторе. Эта мысль принесла покой, и сыщик невольно улыбнулся. И тут же понял, что не поэтому. А потому что она была особенно прекрасна в этот миг.

Солнце ли так играло или платье это — немодное вроде, но словно для нее созданное, — или все же то исходящее от Марины внутреннее сияние, что окутало ее сейчас, были тому виной, но девушка и впрямь показалась созданием неземным, эфемерным. И стало страшно, что вот прямо сию минуту он ее потеряет — упорхнет нимфа, истает, как сон, исчезнет навсегда.

Невольно шагнул ближе, протянул руку. Приглашая? Стараясь удержать? Не разумом, но самим нутром понимая: упустит — и себе не простит. Склянки к ужину прозвучали подсказкой, оправданием его, возможно, нелепого жеста. А она руку приняла. И с души отлегло. Вел ее и купался в этом сиянии, даже не пытаясь анализировать, что с ним происходит.

А потом Марина принялась рассказывать. Важное, нужное, но при этом требовавшее включиться в работу. А не хотелось. Может быть, впервые в жизни. Пришлось.

И тапер еще. Но нет, ни при чем он. Для нее — ни при чем. Стыдно, но Звягинцев позволил себе коснуться Марины магией, и она не лгала, действительно ничего о фигляре этом не знала. Ну и пусть его.

Вот только реальность уже вторглась в затуманенное сознание, напомнила о себе. Этот ужин должен был стать концом… Чего? Если бы он знал! И выхода не было. Он дал слово, ей дал. Он мужчина и дворянин, он обязан свое слово сдержать.