— Мы летим первым классом? — спросила я, когда мы вошли в самолет и заняли места в первом ряду.
— Это было нетрудно устроить в таком маленьком самолете, — ответил Пакстон, застегивая ремень безопасности.
Самолет и правда был крошечным, всего на шестнадцать пассажирских мест.
— Зато он уютный.
— Консервная банка с пропеллерами, — пробормотал Пакстон, глядя мимо меня в окно.
— Ты не любишь летать, — сказала я, чуть улыбнувшись.
— Не люблю, — ответил он, хрустнув шеей. Линии его татуировок изогнулись в такт движению.
Мужчина средних лет, сидевший через проход от нас, посмотрел на него и нахмурился. Видимо, не одобрял татуировки.
— Кто-кто, а ты-то не должен бояться летать.
— Я не боюсь. Просто мне нужно все контролировать самому.
— Да, я заметила, — сказала я, когда стюардесса захлопнула входную дверь.
Пакстон закатил глаза, но не поддался на мою уловку. Вместо этого он зевнул — так, что чуть не вывихнул челюсть. Утром мы едва не проспали и еле успели на рейс. Хорошо, что у нас не было багажа. Я провела ладонью по своим белым узким джинсам, доставка которых в отель наверняка обошлась Пакстону в целое состояние. Кроме джинсов он купил мне очень красивый шелковый топик ярко-синего цвета. В ответ на мое «спасибо» просто пожал плечами и сказал, что это всего лишь деньги, но для меня это значило гораздо больше.
Ведь Пакстон позаботился обо мне, подошел к делу серьезно, подобрал нужный размер, купил длинные брюки, а не шорты или юбку. Вот что меня поразило.
Я бы многое отдала, чтобы надеть короткую, кокетливую юбку. Которая слегка развевается при каждом движении и открывает мои ноги солнцу.
Но и взгляду Пакстона тоже.
— О чем ты думаешь? — спросил он и снова зевнул во весь рот, когда наш самолет вырулил на взлетную полосу.
— О том, что ты выглядишь очень усталым.
— Это все потому, что ты всю ночь не давала мне спать, требуя всякого разного. — Пакстон закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.
Мужчина, сидевший через проход, чуть не подавился кофе.
— Не было такого, — ответила я громким шепотом.
Пакстон приоткрыл один глаз. Самолет уже разгонялся для взлета.
— Прошу прощения, но разве не ты извивалась подо мной вчера ночью и умоляла меня дать тебе кончить?
Теперь мужчина через проход действительно подавился, закашлялся, и жена постучала его по спине.
Я сердито уставилась на Пакстона.
— Ты серьезно?
Меня не просто смутили его слова, но еще и неприятно задело, что он кричит об этом на весь самолет, выставляя меня какой-то сексуальной маньячкой.
Он соблазнительно улыбнулся и погладил меня по бедру. Я тут же сбросила его руку.
— Расслабься, — прошептал он мне на ухо. — Мы больше никогда не увидим этих людей.
— Лучше бы мне никогда не увидеть тебя, — пробормотала я и открыла брошюрку с инструкциями о порядке действий в чрезвычайной ситуации. Сейчас я бы многое отдала за свою электронную читалку.
Пакстон еще крепче сжал подлокотник сиденья между нами. Я никогда бы не подумала, что он боится летать на самолетах, но было до странности трогательно наблюдать этот крошечный изъян в его непробиваемой броне. Я накрыла руку Пакстона своей и ободряюще сжала его ладонь при взлете.
Его дыхание было спокойным и ровным, но он так и не открыл глаз, пока самолет не набрал высоту.
— Ты в порядке? — спросила я.
Пакстон открыл глаза и кивнул.
— Да. Просто не люблю взлеты и посадки.
— Я понимаю. Так было всегда?
Он покачал головой, сосредоточенно глядя вперед.
— Однажды я летел с мамой, и у нас загорелся двигатель.
— Представляю, как было страшно. Сколько тебе было лет?
— Девять. Да, было страшно, но я знал, что она обязательно меня спасет. — Пакстон слегка улыбнулся.
— Она держала тебя за руку?
Я попыталась представить себе маленького Пакстона, без татуировок, испуганного и нуждающегося в поддержке.
— Нет, конечно. Она держала обе руки на штурвале.
— Она вела самолет?
Он кивнул:
— Она всегда твердо стояла на земле, но мечтала о небе.
Точно как ее сын.
— И с тех пор ты боишься летать?
Пакстон пожал плечами:
— Сейчас уже не так сильно. В первые годы после того случая мне было трудно сесть в самолет, но я справился. А ты сама не боишься?
— Как ни странно, самолеты меня не пугают. — Я потянулась к рекламной брошюрке «Посетите Стамбул», вытащила ее из держателя для журналов и открыла на середине.
— Не самолеты. Машины.
Я замерла над страницей с изображением базилики Цистерны, мое сердце ухнуло даже не в пятки, а к земле в нескольких сотнях километров под нами. Он спросил не о том. Наверняка не о том. Он говорит о чем-то другом.
Я украдкой взглянула на Пакстона и увидела, как он широко распахнул глаза, а потом крепко зажмурился и вздохнул.
Черт, он все знает!
Я вдруг почувствовала себя беззащитной, словно сидела перед ним полностью голой. Даже его предыдущие неуместные комментарии о нашей ночи не задели меня так сильно. У меня затряслись руки, но я перевернула страницу и принялась разглядывать фотографии Голубой мечети.
— Давно ты знаешь? — спросила я и сама поразилась тому, как спокойно прозвучал мой голос.
— О чем? — Пакстон попытался изобразить полное непонимание.
— Давай без вранья.
— Со вчерашнего вечера. — Он посмотрел на меня, но я уставилась в брошюрку у себя в руках.
— Да, недолго тебе удается хранить секреты.
Я перевернула страницу. Вот почему мы сейчас в самолете?! Мое колено задергалось, меня переполняла беспокойная энергия, хотелось сбежать от Пакстона. Все места в самолете были заняты, так что оставалось либо сидеть рядом с ним, либо прыгать с парашютом.
— Я не хотел ничего говорить. Оно само вырвалось. — Пакстон потянулся к моей руке, но я отодвинулась ближе к окну. Будь у меня парашют, я бы прыгнула.
— Типа пальцы случайно соскользнули по клавиатуре и ты меня загуглил?
Он на секунду закрыл глаза.
— Нет, я специально искал.
Никаких извинений. Какой же урод!
— Это потому, что я гуглила тебя?
— Нет. Боже, Лия! Мне просто хочется тебе помочь, а для этого мне надо знать, через что ты прошла. У тебя явно какая-то травма.
Я дернула головой, словно он меня ударил. У меня мало поводов гордиться собой, и все же я думала, что неплохо справлялась. По крайней мере, делала вид, что справлялась.
— Я же сказала, что еще не готова об этом говорить, я — не твой трюк, и мне не нужна твоя помощь. Когда ты только вчера вечером умудрился найти время разворошить мою личную жизнь?
— Все есть в интернете. Это не совсем личная жизнь. — Его взгляд умолял о понимании.
Черт, черт, черт!
— Когда?
— Когда ты была в душе. Лия, пожалуйста, посмотри на меня.
Я захлопнула брошюрку, посмотрела на Пакстона и сразу же отвела взгляд. Эти синие глаза давали ему неоспоримое — и несправедливое — преимущество в любом споре. Погодите. Когда я была в душе. Значит, еще до того, как… О боже! Я снова открыла брошюрку и позволила злости сменить чувство стыда.
— Значит, оргазм вчера ночью был исключительно из жалости? Или ты просто надеялся рассмотреть повреждения?
У Пакстона недоверчиво приоткрылся рот, а потом он резко закрыл его, точно так же, как пассажир через проход.
— Смотри вперед, — велела ему жена по-английски. Славная женщина.
— Слушай, — голос Пакстона был обманчиво мягким. — То, что было у нас прошлой ночью, произошло исключительно потому, что я тебя хотел. Все просто.
— Да, так хотел, что не взял меня, когда я об этом просила, — ответила я.
Боже, меня сейчас точно стошнит! Или я швырну что-нибудь в Пакстона. И то и другое — вполне объяснимая реакция.
Мужчина, сидевший через проход, принялся тихонько насвистывать.
Пакстон выругался себе под нос и провел рукой по волосам.
— Ты даже не представляешь, как мне было тяжело не…
— Я представляю, я там была и ощущала всю твою тяжесть прямо на себе.
Теперь закашлялся пассажир в ряду сразу за нами.
— Лия.
— Не переживай. Мы больше никогда не увидим этих людей, верно? — Я попыталась перевернуть страницу брошюрки и оторвала половину. — Блин! Теперь нет смысла ее читать, раз она порвана. Ладно, попробую почитать следующую страницу… пока она еще целая.
— Слушай, если ты не возражаешь, мы прямо сейчас пойдем в туалет и я покажу, как сильно тебя хочу. Ты права, мы больше никогда не увидим этих людей, и плевать, если весь самолет услышит, как ты кричишь мое имя.
Вот теперь смутилась я. Нас слышали все. Я понизила голос до хриплого шепота:
— Иди ты. Так что, ты вчера удовлетворил свое любопытство? Прочитал все подробности? Домыслы? Конечно, прочитал. Вы все их читаете. А потом задаете вопросы.
— Нет, все не так.
— Ну, давай. Спрашивай. Давай сразу все проясним. В конце концов, твои пальцы уже побывали у меня в трусах, почему бы теперь не порыться и в моей голове?
Я сама понимала, что меня понесло, но поражалась гневу, который жег мои вены, как кислота, выедая все проблески счастья, которое я испытала в его объятиях.
— Вам всем интересно одно и то же. Почему он так спешил домой после нашего свидания? Разве я не просила его сбавить скорость? Сколько времени я не решалась перелезть через тело Брайана? Был ли он еще жив, когда машина ударилась о склон в первый раз? Почему я отстегнула ремень безопасности? Почему я так долго ждала? Сколько раз машина срывалась со склона? Трудно ли мне было наступить на моего мертвого парня, когда я все-таки собралась выбраться из машины? Сколько времени я провисела на той скале? Не онемели ли у меня пальцы? Кровоточили они или нет? Не хотелось ли мне разжать руки? Не хотелось ли мне умереть?
— Лия! — Пакстон взял мое лицо в ладони и повернул мою голову так, чтобы я посмотрела ему в глаза. — Не надо.
— Почему? — Мой голос дрогнул, а глаза защипало от слез и от злости на свою слабость. — Тебе разве не любопытно? Вам всем любопытно. Вы все хотите копнуть поглубже, узнать подробности, словно вы были там, словно это ваша история. Как будто, зная мою трагедию, вы тоже можете к ней прикоснуться. Но нет. Она только моя. Тогда я была одна, и сейчас тоже одна.
Он поморщился и прищурился, глядя мне прямо в глаза.
— Не равняй меня с остальными. Я всю жизнь стараюсь быть не таким, как все. Не ставь меня в один ряд с этими идиотами.
— Но ты смотрел. Ты искал, — прошептала я, и одна-единственная слезинка все-таки потекла по щеке.
Пакстон ласково вытер ее большим пальцем.
— Я не жалею, что посмотрел. Да, наверное, это было неправильно, зато мы теперь об этом говорим. Я признаю, что без спросу полез в твою личную жизнь. Ты сама меня гуглила, но я стал смотреть вовсе не поэтому. Я не дурак. Я вижу, как ты прячешь ноги. Даже не представляю, что бы ты сделала, если бы я попытался снять с тебя штаны, и поверь мне, снять с тебя штаны — это первый пункт в моем списке желаний с тех пор, как я впервые увидел тебя на балконе.
Вся моя злость как-то разом прошла. Мне было не очень приятно осознавать, что он прав: если бы он попытался снять с меня брюки, я закатила бы истерику и сбежала, но это никак не оправдывало его поступка.
— Я не жалею, что все узнал, — продолжил Пакстон, и выражение его лица чуть смягчилось. — Но мне бы хотелось, чтобы ты сама мне рассказала. Чтобы ты мне доверяла.
— Дело не в доверии. Я не хочу расковыривать рану, которая едва зажила. Та авария, гибель Брайана… это было самое худшее, что случилось со мной за всю жизнь. После этого для меня все изменилось. Я сама изменилась. Ты не имел права трогать мои шрамы. Если ты живешь в мире, где все прозрачно и камеры фиксируют каждый твой шаг, это не значит, что так живут все. Далеко не всем нравится выставлять свою жизнь напоказ. Кому-то из нас нужно уединение. Кому-то из нас нужно спрятаться, чтобы зализать свои раны.
— Ты права, — сказал Пакстон, вытирая еще одну мою слезинку, которую я даже и не заметила. — Моя жизнь — публичный спектакль. Но не думай, что в Гугле есть все обо мне. На самом деле там очень многого нет.
— Хорошо. Что самое худшее из всего, что случилось с тобой за всю жизнь? И я сейчас говорю не о переломах и неудачных трюках.
Мне хотелось увидеть его таким же открытым, израненным и уязвимым, какой он увидел меня.
Он нервно сглотнул, поднял глаза к потолку и сделал глубокий вдох.
— Какое качество ты больше всего ценишь в людях, которые тебе небезразличны?
Я нахмурилась:
— Честность. Нельзя врать тому, кто тебе дорог.
Пакстон кивнул, принимая мой ответ.
— А я больше всего ценю верность. При нашем риске важно не испытывать малейших сомнений, что можно доверить друзьям свою жизнь. Да даже больше, чем жизнь.
— Да, возможно.
К чему он клонит?
— Мой лучший друг меня предал.
— Что?
Пакстон резко втянул в себя воздух.
— Он спал с единственной девушкой, с которой у меня были серьезные отношения.
Я не знала, как реагировать на это признание: то ли обидеться, что он поставил свою беду в один ряд с моей, то ли поразиться, что Пакстон мог быть для кого-то запасным вариантом.
— Я понимаю, что рядом с горой твоих бед моя трагедия лишь муравейник. Я не пытаюсь их сравнивать. Но та девушка мне очень нравилась. Нравилась до такой степени, что я даже не пытался с ней переспать. Я ухаживал за ней по всем правилам, и это вышло мне боком. Вернее, вышло боком ему. И что самое смешное: мое сердце разбила не девушка, а он, мой друг. Он меня просто сломал. Я ему доверял как себе самому. А потом оказалось, что уже несколько месяцев он смотрел мне в глаза и называл лучшим другом… и спал с моей девушкой у меня за спиной. Тот самый парень, который настраивал мой мотоцикл и укладывал мой парашют. Которому я доверял свою жизнь… — Пакстон тяжело вздохнул. — Когда я узнал, что происходит, у меня словно земля ушла из-под ног. Мой мир опрокинулся, перевернулся с ног на голову. Не из-за нее. Из-за него.
— И где он теперь? — спросила я, пытаясь представить, что произошло бы со мной, если бы что-то подобное сделала Рейчел. Пакстон был прав. Меня бы убила потеря дружбы.
— Я не мог находиться рядом с ними, а когда все закончилось, мы с ним не могли продолжать наше общение, зная, сколько мы причинили друг другу боли. Мы с ним в прямом смысле слова не выносили присутствия друг друга в одной комнате и поэтому разошлись на какое-то время, пока оба не успокоились.
Ник. Это наверняка Ник, четвертый из первых Мятежников. Его изгнали из команды за то, что он увел девушку у Пакстона. Вот почему он не поехал в круиз вместе со всеми и исчез из поля зрения СМИ.
Я посмотрела на Пакстона, и мне показалось, что он смутился.
— Давно это было?
— Очень давно, — сказал он, почти повторив мой собственный ответ на вопрос, как давно у меня не было секса.
Несколько минут мы сидели в напряженном молчании. По крайней мере, мы больше не развлекали других пассажиров в салоне.
Я смотрела в иллюминатор на ослепительно-синюю воду. Средиземноморскую синь. Удивительный цвет: глубокий, насыщенный, яркий. Точно как глаза Пакстона.
Что теперь изменится между нами? Он потеряет ко мне интерес, зная о моих травмах, причем не только физических? Я откинула голову на подголовник сиденья и тихо вздохнула. Может быть, это и к лучшему. Не придется придумывать, что говорить, когда он увидит мои жуткие ноги и придет в ужас. Да. Так будет лучше. Может, я сама в это поверю, повторив про себя сто тысяч раз.
Пакстон долго молчал, и я даже решила, что он уснул.
— Лия, — сказал он, немного меня напугав.
Я собралась с духом и повернулась к нему.
— Что?
— Я хочу, чтобы ты знала: для меня совершенно не важно, что с тобой было, — сказал он, глядя на меня честными, ясными глазами. — Вернее, это важно, потому что это твоя история, твоя боль, которая сформировала тебя теперешнюю. Но остальное… Оно не имеет значения. Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь мне все, чтобы я лучше понял тебя, и это единственная причина, по которой мне хочется это знать. Я прочитал одну статью и сразу закрыл ноутбук. Я не искал «сочных» кровавых подробностей. Я просто хотел больше выяснить о тебе.
— Хорошо. — Я кивнула, не в силах спорить. Мне хотелось лишь одного: забиться в темный уголок, где меня никто не найдет, и зализать раны, которые мне нанес Пакстон и которые нанесла я сама своей слишком бурной реакцией, да еще и на публике.
Он приподнял мой подбородок и посмотрел мне в глаза.
— И меня не волнуют твои физические повреждения, которые ты так упорно скрываешь.
Я чуть не рассмеялась.
— Говорит человек с телом, как у древнегреческого бога.
Он усмехнулся.
— У меня столько шрамов и заживших переломов, что и не сосчитать. Твое тело в сто раз совершеннее моего. Мне не следовало смотреть, но я посмотрел. Теперь я знаю, и ты знаешь, что я знаю, и весь самолет тоже знает.
Я закатила глаза.
— И что ты собираешься делать с этим знанием?
— Я хочу лучше тебя понять. Хочу узнать, что тобой движет, что заставляет тебя отстраняться, когда я подхожу слишком близко, что нужно сделать, чтобы сломать твои стены.
— Они очень крепкие, — призналась я, зная, что они практически неприступны.
— Значит, мне повезло, что я умею преодолевать… почти все что угодно.
Наши взгляды встретились, и в них было столько всего: гнев, страх, сожаление и новое понимание, возникшее между нами. Пакстон удерживал меня лишь одной силой взгляда, не позволяя ни пошевелиться, ни отстраниться. Затем он медленно опустил голову, давая мне достаточно времени снова замкнуться в себе, если я захочу.
Я не хотела.
Он коснулся губами моих губ с такой пронзительной нежностью, что я чуть не расплакалась.
— Меня не волнует вообще ничего, кроме того, что ты чувствуешь прямо сейчас. И что ты сделаешь прямо сейчас, исходя из своих чувств.
— Я делаю все, что могу, — честно ответила я.
Пакстон кивнул:
— Понимаю. Но мне нужно, чтобы ты тоже кое-что поняла. Поняла и запомнила.
— Что?
Он улыбнулся мне дьявольски сексуальной улыбкой.
— Моя главная цель остается все той же: затащить тебя к себе в постель и удерживать в этой постели как можно дольше.
Я чуть не фыркнула, но его слова вернули мне уверенность в себе, которой я почти лишилась, когда стало ясно, что он все знает.