Город Брест-Литовский (он же Берестье) Государем было решено переименовать в Брест-русский. Имеет право — крупный торгово-ремесленный центр на реке Буге сдался без боя, а Жигмонд свои города жечь не захотел, сосредоточившись на накоплении сил для генерального сражения перед столицей.

На западном фронте у шляхтичей уже начались проблемы, но они неплохо отбиваются. Иван Васильевич спокоен, но все равно последнюю неделю, когда стало ясно, что битвы за Брест не будет, мы шли ускоренным маршем — на наемников больших надежд никто из нас не возлагает, и мы хотим успеть до того, как шляхтичи их перебьют и вольются в основную армию Жигмонда.

К городу мы подошли девятнадцатого июня. Погода стояла великолепная — +23 по моему походному градуснику, теплый ветерок доносил запахи полей, по пронзительно-синему небу летали птицы, а душа радовалась тому, что Брест становится русским городом без кровопролития, если не считать особо лояльной Жигмонду части лучших людей города, почивших еще тогда, когда мы приятно отдыхали на берегу Березины.

В паре километров до Бреста мы с Царем и Уразом начали подниматься в воздух на шаре и, когда набрали высоту и приблизились к городу, зависли на привязанных к телегам канатах, чтобы полюбоваться прибавкой к русскому царству в новинку — бинокли из двух соединенных аккурат под наши расстояния между глазами труб с регулируемым фокусом и приближением в виде смены окуляра.

Брест был окружен частоколом с земляным валом, но арки ворот с башнями — каменные. Ров хиленький, заросший, с лягушками, заболоченный и не везде. Укрепления добротные, но старые, а частично откровенно запущенные. Влияние последних лет, во время которых все поняли, что стены годятся только разбойников да татарву залетную недобитую сдерживать. На дозорной площадке надвратной башни двигались крошечные фигурки стражников. Все, как один, подняли руки козырьком ко лбу, прикрывая глаза от солнца за нашими спинами.

— Дивно! — веселился Государь, с улыбкой водя трубой. — Я всех вижу, а меня — никто. Что бояре: слепы, а пыжатся да суетятся аки вши.

Мы с Уразом и экипажем рассмеялись метафоре, не отрываясь от подзорных труб.

К городу жался посад, внутри вала теснились натыканные как попало, как во всех городах, кроме Мытищ, дома, словно сливаясь в деревянное море. Из него поднимались купола Православных церквей и острые башни костелов. На рыночной площади, перед башенкой, да на прилегающих улочках, уже собрался одевшийся в лучшее, что у них было, народ. Пара телег с цветами — ромашки, васильки, шиповник, колокольчики.

Направив взгляд правее, я обратил внимание Царя на интересное:

— Гляди, Государь, драка! Чуть правее костела справа от ратуши.

Иван Васильевич нашел:

— Вижу! — хохотнул. — Рыжий-то, гляди, как мельница ручонками машет.

— Не умеет, — рискнул отпустить комментарий Ураз.

— Не умеет, — благодушно согласился Царь. — Ух, как ему мордатый влепил!

— Прямо в лоб! — оценил удар и я. — Все, почивать улегся.

— Стыдоба, — заключил Государь. — Пред очи Государевы вот так.

— Стыдоба, — согласился я. — Петров пост ведь.

Корзина под ногами едва ощутимо качнулась, и я убрал бинокль — Иван Васильевич повернулся ко мне и с ухмылкой спросил:

— Когда это ты постами озабочиваться стал?

— Когда заблудшие души Антихристом погонять стали, — честно ответил я.

— Да никто, кроме тебя самого, тебя так не называет, — отмахнулся Государь, отвернувшись и прильнув к биноклю. — Хочешь кручиниться — кручинься.

— Спасибо за милость твою, великий Государь, — поблагодарил я.

Почти без иронии.

Царь нашарил окулярами что-то сильно правее площади:

— Туды смотри, перед портом, ближе к нам, рядышком с крышей обгорелой.

Не благодаря нам крыша домика недалеко от порта обгорела — судя по состоянию, еще по зиме дело было. А во дворе соседнего, целого и крепкого дома, озирающийся и явно волнующийся бородатый детина опускал в яму плотно закупоренный горшок.

— Вижу, — хохотнул я. — Тож тебя встречать готовится, гроши прячет.

Государь тем временем нащупал биноклем что-то, из-за чего скривился, перекрестился, сплюнув за борт корзины, и велел «спущать», параллельно начиная приготовления к торжественному въезду в город.

— Че там? — не утерпел я.

— Потом узнаешь, — отмахнулся Царь.

Мог бы и ответить, учитывая, что в город въезжать собрался на подаренной мной телеге, которую успел должным образом утяжелить золотом и драгоценными каменьями. В своей подбитой горностаем царской мантии и в сияющих золотом латах будет смотреться впечатляюще.

Мое почетное место справа от государевой телеги, верхом, поэтому к восточным вратам города мы подъехали вместе. Брест — город с магдебургским правом (ранее), поэтому у ворот нас встретила большая делегация лучших людей города во главе с бургомистром («бурмистром» в устах русичей). С ним — войт, райцы городского совета, главы главных местных купеческих родов (с полсотни человек — Брест торговый город), хорошо одетые мужики с мозолистыми руками — главы ремесленных цехов — и конечно же духовенство обеих конфессий. Католиков — человек десять, потому что остальные сбежали.

Городской оркестр заиграл что-то отдаленно похожее на торжественную мелодию и, прежде чем началась торжественная встреча, Иван Васильевич нарушил регламент к большому моему удовольствию:

— Заткните дудки, уши вянут.

Коллективный организм лучших людей города вздрогнул, но удар перенес стоически. Бурмистр махнул оркестру рукой, и наступила тишина, в которой глава города вернулся к регламенту, взяв из рук войта бархатную фиолетовую с золотой вышивкой подушку с лежащей на ней связкой золотых ключей:

— Великий Государь, — низко поклонился он, протянув Царю подушку. — Город… — замялся, но справился с переименованием. — Брест-русский открывает ворота и просит принять верность и службу нашу.

— Принимаю ключи града вашего и верность людей берестейских, — взял Государь глухо звякнувшие ключи. — Будем хранить вас под государевой рукой, а вы служите нам правдой, да держите порядок в граде своем.

— Слава Богу! — раздался мощный бас городского протопопа. — Слава Богу, даровавшему мир граду сему! Многие лета Государю и защитнику земли православной.

— Аминь! — грянули православные священники.

— Аминь! — подхватил городской совет.

— Аминь! — подхватили все, включая меня.

Духовенство тем временем развернуло хоругви, и протопоп, перекрестив город и ворота, начал молебен:

— Господи, благослови вход сей и сохрани град Брест-русский от всякого зла, даруй мир и тишину людям его и укрепи власть государеву во веки.

— Аминь!

Словно из воздуха нарисовалась одетая в простое закрытое белое платье красна девица с кокошником и тяжелой черной косой, держащая в руках высокий, правильно-румяный каравай на белом полотенце.

— По древнему обычаю, великий Государь, — поклонился бурмистр. — Город Брест-русский встречает тебя хлебом и солью.

Каравай готовили на глазах дружинников, которые выехали ради этого вперед армии, поэтому Иван Васильевич смело отломил кусочек, макнул в соль и зажевал:

— Добрый хлеб. Встречаете добро. Значит и город добрый ныне под руку нашу перешел.

— Благослови, Господи, град сей и вход твой мирный, Государь, — вновь оживился протопоп, поднимая крест.

Иван Васильевич перекрестился и приложился. Следом, с видимым усилием над собой и опаской, выступил ксендз:

— Мир граду и властителю его.

— Угу, — отреагировал Царь, даже не поглядев на ксендза.

Бургомистр посмотрел на ксендзов страшными глазами и бросился спасать положение:

— Город просит великого Государя изволить войти под наши стены и оказать великую радость жителям.

— Веди, Ян Станиславыч, — благодушно согласился Иван.

Шире распахнуть врата было уже невозможно, поэтому мы сразу направились внутрь: впереди городская стража и хоругвеносцы, за ними — бурмистр с райцами и протопопом, а следом — уже мы. Над улицами, со стороны рыночной площади, плыл людской гомон, нос с удовольствием втягивал запахи, а лошадка подо мной старалась не наступать на начавшие сыпаться на дорогу перед Государевой телегой цветы.

— Скажи-ка, Ян Станиславыч, чего это за пепелище старое у вас рядышком с портом?

Бургомистр едва заметно вздрогнул:

— По зиме лавка купеческая сгорела, поговорю с хозяином, пущай заново строит — негоже Брест твой, Государь, пепелищем уродовать.

— Строить или нет — дело хозяево, — расписался Иван Васильевич в признании права частной собственности. — Да только на дворе там с часок назад кто-то горшок большой закопал. Не ты ли сие сделать велел, Ян Станиславыч?

На лицах лучших людей города мелькнуло беспокойство. Асимметрия знаний — шары-то рядом с городом все видели, и как будто представляют себе, что с высоты больше видно, но пока сам не полетаешь — не узнаешь, насколько больше. Понимаю, что делает Иван Васильевич — создает у администрации ощущение, что он видит, слышит и знает если не все, то многое.

— Никто из нас сего не велел, Государь, — ответил бургомистр. — Не верят людишки своему счастью, боятся, что Жигмонд со шляхтой вернутся, вот и прячут добро в землю.

Ловок.

— А у ратуши рыжий с другим мужичком дрались в то ж время, — заметил Царь.

— Проверь, — велел бурмистр стражнику.

Тот пришпорил коня и уехал вперед.

— Нехорошо в Петров пост упиваться, но это — их грех, — добавил Царь. — А то, что на башне северной дозорный почивать прямо с копьецом в обнимку улегся — уже не только грех праздности, но и угроза покою горожан.

— Наведем порядок, Государь, только срок дай невеликий, — пообещал бургомистр.

— Дам, — пообещал Царь. — Но недоволен я ныне: в такой светлый день увидел я плоды алчности, пьянства да праздности. Плохо сие, но не велика беда. Знаешь ли ты, Ян Станиславыч, какая погань в городе нашем славном корни пустила?

Здесь уши навострил и я — чего это там Царь углядел?

— Большой город, Государь, — виновато повесил голову бургомистр. — На каждый двор не заглянешь. Но всех лиходеев однажды перевешаем, аки тех Жигмондовых прихвостней, что вдоль дорог на суках ныне болтаются, — напомнил о лояльности города новому сюзерену.

— А чего это «однажды»? — изобразил удивление Иван Васильевич. — Сим днем и начнем. Вели-ка, Ян Станиславыч, туды повернуть, — указал налево.

— Улицы узки там, великий Государь, — заметил бургомистр и сам своих слов испугался, потому что понял — как они выглядят с точки зрения Царя.

— Для кого «узки»? — опасным тоном спросил Иван. — Для Помазанника, али для самого духа Святого?

— Для телеги твоей дивной, Государь, — с поклоном зацепился за соломинку бургомистр. — Воля твоя для нас важнее стен домов, ежели велишь — мы дорогу вмиг расширим!

— Суета пустая, — решил не проверять на прочность местную архитектуру Царь. — Коня мне!

Иван Васильевич пересел на перекрестке, и мы поехали по узкой, кривой улочке:

— Какой люд здесь живет?

Одно-двухэтажные серые деревянные домики могли ответить и сами — по их виду, здесь живут семьи вполне успешных мещан. Не главы цехов, конечно, и не купцы с капиталами, но те, кого можно условно назвать «средневековым средним классом».

— Пан Миколай за сей квартал отвечает, — обрадовался бурмистр возможности перевести стрелки. — Пан Миколай! — махнул райцам.

Из их рядов выехал сухощавый, бледный (как состояние, чует проблему) мужик в темном жупане.

— Квартал правой Восточной башни за тобой, пан Миколай, — больше для Государя напомнил бургомистр. — Расскажи великому Государю о том, какие люди здесь живут.

— Люд здесь живет добрый, ваше вел… — Миколай замолк и исправился. — Великий Государь. Набожный, почитай одни Православные, как и скромный холоп твой, — склонил голову и перекрестился.

А по данным разведки городской совет еще три дня назад сплошь из католиков состоял. Чудны дела твои, Господи!

— Добро, — принял ответ Царь. — У того двора остановимся, — указал вперед и вправо.

Двор особо ничем от соседних не отличался — высокий забор из частокола пополам с досками, из-за него торчит второй этаж деревянного терема. Только из-за заборов повсюду головы хозяев торчат, а этот — как будто вымер.

— Чей двор? — посмотрел Иван Васильевич на Миколая.

Раец посмотрел на спутников, получил ответ от одного из них и поделился с нами:

— Корытских двор, Государь. Станиславом главу рода зовут. Из шляхтичей православных, под руку твою в числе первых перейти возжелал.

— В числе первых, говоришь… — задумчиво протянул Государь, спешиваясь.

За ним с коней слезли и мы.

— Пан Корытский — человек ученый. Книги собирает, школу содержит, с книжниками латынянскими переписывается, — продолжил делиться Миколай.

— Люд ученый порой в жажде знаний в темные закоулочки забрести умудряется, — заметил Государь. — Посему не удивлен я, что на дворе Корытских нынче козла черного резали, да кровью его знаки богомерзкие рисовали.

Местные шумно вздохнули, наши перекрестились, и над улочкой повисла зловещая тишина.

— А где же хозяин двора сего? Отчего гостей не встречает? — спросил Царь, направляясь к воротам. — Не слыхали разве?

Развернувшись, он каблуком постучал в ворота. Местные затаили дыхание, царева дружина передавала по цепочке компактное, укрепленное на конце железом, бревно-таран, предугадывая следующий приказ Царя.

— Придется силою открыть, — расстроился от тишины Государь.

— Государь, двор шляхетский… — бургомистр заерзал. — Не по обычаю без суда вламываться.

Хо-хо, еще не знают, что у нас на Руси понимание важнее бумаг.

— Так давай свой суд, — поднял бровь Царь. — Вон войт, вон лавники — за чем дело стало? Две минуты вам даю грамотку составить, с велением сыск провести по слову Государеву, что злодеяния Корытских подозревает. Али сомневаешься в подозрениях моих?

— Как можно? — низко склонился бурмистр и, выпрямившись, обратился к уже успевшему где-то найти лист пергамента и перо войту. — Пан войт!

Войт дернул за рукав ближайшего лавника, пристроив его спину в качестве стола и начал водить пером:

— «По слову и подозрению великого Государя… велено двор пана Станислава Корытского вскрыть и сыск учинить», — закончив, он повернулся к лавникам:

— Панове лавники, возражения есть?

Даже если были, озвучить никто не решился.

— Кто за сыск?

Лавники синхронно подняли руки.

— Принято единогласно, — объявил войт и размашисто расписался на пергаменте.

Бургомистр завизировал своей печатью:

— Суд постановил: двор вскрыть, сыск учинить.

Он с поклоном протянул бумагу Царю, но тот смотрел на дело поинтереснее: дружинники начали выбивать ворота.

— И-раз! И-два! И-и-и-три!

Засов с досками перед ним не выдержали, и с жутким треском лопнули. Дружинники открыли ворота и первыми вошли во двор, обеспечивать безопасность. Следом пошли мы с Царем и администрацией Бреста.

Двор утоптан, но справа от колеи от ворот до терема как-то подозрительно свежо смотрятся раны от только что снятого дерна. Там же — ведерко с бледно-розовой жидкостью, а на травке рядом с рытвинами видны следы крови. Правее — сараюшка, из которой пара дружинников вынесла стол с лямками сверху и снизу. Покрыт застарелой и свежей кровью.

— Скотину резать в такой праздничный день не грешно, — заметил Миколай.

Надеется, наивный, что мы сейчас просто уйдем. Не уйдем, но мне бы хотелось — я уже почти уверен в том, что мы найдем дальше, и нутро от этого скручивается в неприятный узел.

— Не грешно, — кивнул Царь. — Да только пирующих да радостных хозяев не видать. А ну-ка в тереме пошукайте, — махнул дружине.

— На терем другое решение суда нужно, — пискнул бургомистр.

— Так разве мешает кто? — удивился Государь.

Пока дружина с тараном направлялась к крыльцу, войт успел написать бумажку, лавники — единогласно принять, а бурмистр — завизировать. Смешно — де-юре процедура есть, а де-факто чистое самоуправство. Юридически законное, впрочем: Государева воля у нас считается вполне легитимным фактором.

Дружина вынесла дверь, и, лязгая железом, потекла внутрь. Вскоре до нас донеслись гневные и жалобные крики, стук, лязг, гулкие удары казенными сапогами в двери и прочая симфония штурма условно-вражеской собственности. Минуты через полторы после начала из окна второго этажа, громко распахнув ставни, свесился дружинник и оросил бревна стен содержимым желудка. Следом распахнулся еще пяток окон с те же итогом, а еще тройка дружинников выбежала на крыльцо, чтобы пачкать не стены, а травку.

— Не понравилось, стало быть, как скотину пан Корытский приготовил, — придавил взглядом съежившуюся администрацию Иван Васильевич. — Идемте-ка тоже отведаем. Ян Станиславыч, прошу, — велел бургомистру идти вперед.