Почти в каждом городе есть свои темные пятна. Двор Корытских в этом смысле даже не тьма, а настоящая бездна, тянущаяся вплоть до геенны огненной.

Регламент встречи окончательно полетел к черту, и администрации пришлось отправить гонцов, которые привели праздничную толпу туда, где ей совсем не место — на фоне наряженных, улыбающихся, шумных горожан с цветами спасенные из подвала терема четверо девочек лет пяти-шести, закутанные в одеяла сердобольными дружинниками и сразу же взятые под опеку нашими батюшками смотрелись особенно чуждо.

Лично мне тяжелее всего дались даже не девочки, которым была уготована участь умереть на жертвенном столе, а стоящие на полках в подвале «препараты» — детские части тел, органы и головы младенцев твари бережно хранили в замечательных стеклянных банках мытищинского производства.

Сидя на установленном в чистом углу двора Корытских складном стуле, я игнорировал радостный гомон за забором и уподабливался Государю в стремлении задавать духовнику риторические вопросы:

— Что за люди? Разве можно так? Еще и банки мои. Я же, батюшка, под варенье доброе их продаю. Под пищу! Считай — под саму жизнь, а твари эти, — скривился на сложенную из десятка связанных «человек» пирамиду. — Вон че творят!

— Нет вины твоей в сем, Гелий, — перекрестил меня сидящий по соседству батюшка Силуан.

Совсем старик уже, голова седая, но окруженные морщинами глаза смотрят со все той же, истовой, верой, которая, кажется, отгоняет от моего духовника все на свете хвори.

— Нет, — согласился я. — В огне моем — вина есть, как ни крути, но здесь — точно нет. Просто горько мне, батюшка.

Был такой отец Кабани у Стругацких в «Трудно быть богом», я теперь очень хорошо его понимаю. Понимаю, но не уважаю — отвечать за последствия дел своих нужно, а не ныть.

— Понимаю горечь твою, Гелий, — вздохнул Силуан. — Не люди здесь жили — бесы! — с отвращением посмотрел на терем.

— Свет истинный — Люцифер! — придавленный родственниками и подельниками к земле Станислав не мог кричать громко, но очень старался. — Он — владыка мира!

— Тьфу, бес! — перекрестился Силуан.

— Затки его, — попросил я дружинника из конвоя.

— Ща, — он подошел к Станиславу, для профилактики отвесил пинков лежащим на нем вповалку тварям и поставил ногу на затылок, вдавив рожу беса в землю.

— Спасибо, но следи, чтоб не помер, — поблагодарил я.

Суд будет — вон, выходят из терема бледные, пропотевшие, отчаянно крестящиеся и испачканные рвотой лучшие люди города. Если мне, насмотревшему и наслушавшемуся в моем времени такого, что вовсе людям видеть и слышать не нужно, поплохело, то что о них говорить? Да, страшные войны. Да, казни публичные. Но то — нормальные, неотъемлемые части жизни, а это — чистая тьма.

Вместе с администраторами вышел Государь. Тоже не очень-то жизнерадостно выглядит, но ему положено быть последним оплотом стойкости.

— Дети как? — спросил он первым делом ближайшего стрелецкого сотника, пока лучшие люди города рассыпались по двору и падали на колени в истовой молитве.

— У батюшек, Государь, — поклонился сотник.

— Полста людишек набрать, — указал Царь на выломанные ворота. — Когда уйдем — пущай посмотрят. Потом на площадь их.

— Да, Государь, — сотник с поклоном ушел отдавать команды.

— Ну что, Ян Станиславыч, — повысил голос Иван Васильевич, глядя на дрожащего и молящегося бургомистра. — Вперед ступай, на площадь, судилище готовь да колья ставь.

Раздавленный увиденным бургомистр не отреагировал, поэтому Государю пришлось сойти с крыльца и могучим ударом посоха в плечо опрокинуть вскрикнувшего от боли Яна на землю.

— А ну встань, дурак! — раздраженно рявкнул Государь.

Бургомистр подскочил и получил еще один удар — Царь ткнул его в солнечное сплетение навершием посоха. Ян вякнул и согнулся, схватившись за живот.

— Развел ересь! Детоубийцы недобрым под носом промышляют! Где этот, который квартальный⁈

— Вон он, Государь! — указал я на медленно пятящегося в тень терема Миколая.

Проглядеть вот такое, конечно, лучшему человеку квартала простительно, но с должности пан точно вылетит, а несколько воспитательных ударов посохом ему не повредит.

— Сюда иди, собака! — велел Миколаю Иван.

Пан уныло побрел, опустив голову.

— А ты чего встал⁈ — замахнулся Царь посохом на бургомистра. — А ну пшел!

— Слушаюсь, Государь! — пискнул Ян и побежал к воротам.

— Бегом! — рявкнул Царь на Миколая.

Тот ускорился, и наткнулся животом на ловко подставленное Иваном навершие:

— Кх-х! — согнулся пополам.

— Ты чем, падаль, смотрел? — спросил Иван и приголубил пана посохом по спине. — Или тоже делишками нечистыми промышлял⁈ — добавил уже упавшему и съежившемуся Миколаю еще пару раз.

— Помилуй, Государь! — взмолился пан. — Не видел, не слышал! Корытский, змея подлая, тварь нечестивая, виду не показывал!

— Зрячий, да не увидит! — ответил ему формулой Государь. — А вы чего встали⁈ — рявкнул на войта и лавников. — Какое без вас судилище⁈ Бегом на площадь! — для ускорения процесса приложил посохом по спине ближайшего лавника. — Тварей нечестивых — туда ж! — указал на пирамиду еретиков.

— Рад я, батюшка, — обратился я к Силуану. — Что не мне погань сию выкорчевывать. Не праздность сие, а радость за то, что Государь у нас на печке не лежит и руки пачкать не боится.

— Многие лета Ивану Васильевичу, — согласно кивнул и перекрестился духовник.

— Уходим! — скомандовал мне Государь.

Завернувшись в мантию, он стал похож на недовольного ворона, и мы с ним покинули двор. Проигнорировав неуместно-радостный (в наших глазах) люд, мы сели на лошадей и направились к рыночной площади. Оставшиеся за спинами дружинники грузили на лошадиные крупы еретиков и запускали в терем ручеек удивленных «свидетелей».

— Падаль! — ярился Иван Васильевич. — Хуже вши! Хуже червя!

— Нет в тварях зла, — согласился я.

— Такой мерзости отродясь не видал, — продолжил выговариваться Государь. — А ежели и там, — кивнул на восток, имея в виду Русь. — Такая ж падаль промышляет⁈ А ежели прямо в Москве⁈ — изо всех сил сжав зубы, он выдавил через них долгое, заставляющее покрыться мурашками спину. — Удавлю-ю-ю!!!

Впервые настолько разгневанным его вижу — оказывается, когда он пытался меня побить, даже не в полсилы злился. Страшно, и не только мне — мой и Государя духовники едут рядом, вжав головы в плечи, дружинники сплошь с каменными до омертвения лицами и словно стараются топать лошадиными копытами потише.

Государь сделал глубокий, с едва слышимым всхлипом, вдох, выдохнул и частично взял себя в руки, вновь получив возможность разговаривать:

— Вот ты, Гелий, машины в Мытищах своих по винтикам разбирать любишь, а это — младенцев!

— Грех непростительный, — согласился я. — Я за их душу молиться не стану, прости-Господи.

— Прости, Господи, — перекрестился в небо Государь.

Тоже молиться не станет, получается.

Когда мы прибыли на площадь, бургомистр уже вещал с украшенного цветами и ковром помоста, а неподалеку городская стража устанавливала колья на тяжелых деревянных подставках — каменная в Бресте площадь, поэтому вкопать колья не получится. А скорость их появления говорит о том, что администрация города к такому способу казни готовилась. Не конкретно под Корытских, а потому что предписано должностными инструкциями.

— Чудовищное зло узрели мы в тереме Корытских! Такое, что не описать словами! За всю жизнь не видывали мы настолько глубокой ереси!

Вроде на русском говорит, а вроде и нет. Диалект с примесями белорусского и украинского наречий, но понимаю хорошо. К Царю, кстати, бургомистр с чиновниками обращались на полностью русском наречии.

Бургомистр подал знак, и на помост вышли стражники, держащие в дрожащих руках банки с, прости-Господи, «препаратами». Мужикам тяжело: от содержимого отвернулись, зажмурились и, судя по движению губ, молятся.

— Младенцев и деток малых Корытские замучали, убили да на шматки порезали великое множество!

Народ подался к подиуму, а спустя пяток секунд первые ряды отхлынули обратно с криками ужаса и крестными знамениями. Дальше, волнами, начали откатывать те, кто смог протиснуться через первые ряды и увидеть содержимое банок, а среди молитв и ужаса начали звучать крики боли.

Кого-то точно затопчут.

Мы с Государем доехали до подиума по «коридору» из стражи и стрельцов со щитами — непоколебимый вал против людского моря — и Царь сразу же спешился и взошел по ступенькам. Дойдя до бургомистра, он изо всех сил грянул посохом, проломив доску, и рявкнул:

— Охолонули!!!

Опытные благодаря обилию массовых мероприятий в Москве стрельцы из дежурной десятки подкрепили приказ Государя почти синхронным залпом в небо.

Сработало — народ замер, и только стоны тех, кого успели потоптать, нарушали тишину.

— Велико зло, но соседей топтать негоже! — осудил толпу Государь.

Люди бросились поднимать упавших. Не потому, что Царя испугались, а потому что люди себе подобных без дела топтать обычно не любят.

— В такие времена, когда на Западе свирепствует война, а по землям Святой Руси бродят ереси, мы должны быть едины как никогда!.. — принялся толкать речь Иван Васильевич, медленно меряя подиум шагами и впечатывая посох в такт словам.

Говорил он минут десять, и закончил к моменту, когда на помосте сложили пирамиду из Корытских, а рядом с подиумом выстроились посеревшие, испачканные свидетели. Стрельцов вокруг прибавилось — погруженная Иваном Васильевичем в нужное состояние толпа была готова порвать еретиков в клочья без всякого суда.

За него городская администрация и принялась. Процедура — совсем не та имитация, что перед штурмом двора Корытских, а долгая, с выслушиванием двух десятков свидетелей и пышными речами войта с лавниками.

— … Единогласно приговариваются к казни через сажание на кол!

Долгий процесс послужил еще одной цели — народ успокоился, растерял кровожадность, и это придало казни ощущения не ярости, но воздаяния за страшные преступления.

А так хорошо день начинался.

* * *

За стенами терема Государь с дружиной, стражей, городской администрацией и жителями Бреста ходили по знатным дворам. Хозяева сами, без всяких разборок, судов, и даже ускоряя процесс пускали свидетелей к себе, чтобы показать отсутствие ересей, но меня в этом участвовать никто не заставлял, поэтому я придумал себе другое занятие.

Терем находится недалеко от рыночной площади. Его владелец — пан Мацей Острожецкий — шляхтич средней руки, который принял Православие с месяц назад, когда основные договоренности между Москвой и Брестом были уже достигнуты, и оставалось только ждать и готовиться.

В тереме пана воняет гарью от отсутствия нормальных печей, но в нем гораздо лучше, чем на площади, где до сих пор, спустя почти семь часов, раздаются стоны самых живучих еретиков. Сам пан присоединился к сомнительному веселью снаружи, а я занял его гостиную, чтобы встретиться со своими людьми, которые работали — и будут работать — в Бресте который год. Никакого шпионажа, никаких диверсий — просто я торгую чуть ли не со всем миром, и особенно «обжитыми» являются восточноевропейские территории.

Стол продиктован постом. Похлебка из сушеных грибов с луком и кореньями курится паром, гречневая каша сдобрена оливковым маслом, эти основные блюда окружали мисочки с солеными огурцами и квашеной капустой. На сладкое — медовые прянички и моченые яблочки. Напиток — один, но двух видов: пряный и сладкий квасы.

— Грех жаловаться, Гелий Далматович, — вещал Тихон Савельевич, де-факто главный мой торгпред в этих краях. — Никто нас и ранее не ущемлял, знали, чьим товаром торгуем, а теперича и вовсе заживем: много люда торгового на Запад перебралось, и из Бреста, и с округи.

— С лавкой на горбу не убежишь, продавали все, горемычные, в такой спешке и по таким ценам, словно не под руку русскую Брест переходит, а дотла сгореть собирается, — добавил Григорий Михайлович.

Он, в отличие от Тихона, не купец, а администратор — когда потребовалось открыть в Бресте филиал моей транспортной фирмы, кандидатуры лучше у нас не нашлось.

Третий гость — Левко (Лев), который в силу молодости пока по имени-отчеству зваться не заслужил, а однажды «дорастет» до Тихоновича. Помогает бездетному Тихону Савельевичу, и однажды унаследует капиталы. Младший сын конторщика, который работает на Тихона, поэтому грамотен, прилежен, но ранее совершенно бесперспективен в силу отсутствия надежды на наследство. Здесь ему быть не положено, но Тихон попросил — «прокачивает» пасынку авторитет с моей помощью.

— Закупились лавками стало быть? — попросил я подробностей.

— Закупились добро, Гелий Далматович, — ответил Тихон. — И не токмо ими, но и местами на рынках да теремами.

— И складами портовыми, — добавил важное Григорий. — И стругами, заблаговременно, благодаря письмецу твоему, Гелий Далматович, о том, что сбираетесь вы с Государем Жигмонда давить. С ними особо ладно вышло — все, кто с города сбегал, по воде выбирались, а струги свои мало у кого были.

Неплохо на аренде наварили. Даже интересно, насколько. Потом в бумагах посмотрю.

— Добро́, — похвалил я своих людей.

Хороший инсайд — процентов 80 успеха, но уметь прибавить к ним 20 оставшихся тоже надо уметь.

— Радуется душа моя вестям вашим, — продолжил я. — И пред собою видеть вас рад, братцы. Бумаги с товарами да деньгами — это хорошо, но покуда лично с человеком не поговоришь да хлеба не переломишь, все одно не то.

— Не то! — согласился Тихон.

— Не то, Гелий Далматович, — поддержал его Григорий.

А Левко кушает и молчит — не по годам ему в такие разговоры лезть.

— В прошлом году подумали мы с ближниками, и решили наградки учредить, — продолжил я. — Наши, внутренние. Веса у них за пределами Торгово-ремесленного дома Палеолога немного (вру, одна моя печать ох как много дверей открывает), и мериться ими с теми орденами, что Государь своим воинам на грудь вешает, нельзя. В какую сторону — не скажу, ибо дело торговое не столь заметно, как воинское, но было, есть и будет всегда, пережив любые войны. Гришка, — протянул руку, и помощник вложил в нее украшенную золотом, лакированную коробочку.

Положив ее перед собой, я снял крышку. На подушечке — три «висюльки» с моей печатью. На одной изображены весы, на одной части которых груда зерна, на другой — горка монет.

— За верную торговую службу и проявленное на ней купеческое чутье, награждаю тебя, Тихон Савельевич, медалью «Почетный купец». Подойди.

Тихон подошел, я встал со стула и повесил на грудь купца медаль.

— Спасибо, Гелий Далматович.

Радость в глазах Тихона огромна — кто там на кого работает и какими капиталами ворочает, конечно, важно, но это — не видно, а золотая медалька с печатью Палеологов — вот она.

Вторая медаль — с изображением телеги.

— Торговля была, есть и будет всегда, — повторил я. — Но без дорог, телег да стругов невозможна она. Подойди, Григорий Михайлович.

Он подошел.

— За верную службу, аккуратность в делах и прозорливость, награждаю тебя, Григорий Михайлович, почетной медалью «За рачение в перевозках».

— Спасибо, Гелий Далматович.

Пущай теперь спорят, чья медалька важнее: им — забава, мне — лояльность. Теперь медалька серебряная, с изображением книги.

— Подойди, Левко Тихонович, — подозвал я пацана.

Он подошел с удивлением на лице и на всякий случай низко поклонился.

— Сия медаль необычная, — обозначил я значимость. — Ее получают те твои сверстники в Мытищах…

Реакция в виде восхищенно округлившихся глаз на название моей «коренной» земли нынче общая для многих миллионов людей — «Мытищи» стали синонимом страны чудес, и несть числа небылицам, которые рассказывает о нас народ по городам и весям.

— … За прилежность в учебе и умении себя вести. На всей планете за оградою Мытищ такую медаль носить будешь ты один.

Пока, но Левко этого хватит с избытком.

— Медаль сию до восемнадцати годин носить можешь, а потом я на твои заслуги и проступки взгляну, и решу, достоин ли ты такой же медали золотой, как у твоего отца. Зовется она — «Юная кровь».

Название специально учитывает стремление подростков к громкому самовыражению. «Кровь» здесь в самый раз.

— Спасибо, Гелий Далматович.