Самый главный момент в любой схеме, подразумевающей выдачу займов — это возможность гарантировать возврат долгов. В моем случае, пока суммы были относительно небольшими, я был спокоен — тот факт, что какой-нибудь человек с поколениями формировавшейся репутацией не отдал долг Палеологу, быстро стал бы известен всем вокруг, и репутационные издержки в случае невыплаты долга сильно бы перевесили саму сумму.

С «коренной» Европой в этом смысле вообще замечательно: даже в хаосе тамошние финансовые институты работали отлично, и даже если кто-то по векселю заплатить не мог или не хотел, мы могли спокойно продать его долговые обязательства третьим лицам. Не так выгодно, как взыскивать самому, но и не так проблемно. Но есть и иная Европа — в нашем случае Речь Посполитая. Довольно много шляхтичей взяло у меня в долг, и немалая часть долги отдала или хотя бы аккуратно обслуживала проценты. На местах, для рядового польского простолюдина, это выливалось в вытягивание последних жил, и я это понимаю, но это — та сложная сфера человеческой жизни, которая допускает огромное число оправданий во главе с «не я, так другие». Если человек хочет взять денег в долг, кто-то обязательно ему их одолжит.

Где-то треть всего хлеба, импортируемого на Русь — форма оплаты займов. Пару последних лет это работало нормально, но сейчас неурожаи вышли на свой пик. Когда крестьянин ничего не смог вырастить, с него и взять нечего. Неспособность выплатить долг — даже врагу, а в некоторых случаях особенно врагу — больно бьет по шляхетской самооценке, а общеконтинентальный кризис делает возможность адекватно перекредитоваться почти невозможной. Зимой 1563-го года накопилось очень неприятное количество просроченных платежей. Шляхетские долги — актив токсичный, потому что с этой публики долги вытрясать проблемно. Не получилось продать третьим лицам, но мы честно пытались.

Когда должник один, он рискует социальным капиталом. Когда должников заметное количество — они норовят сколотить лобби, которое будет искать решение. Когда долги есть у двух третей элит…

Миф об Антихристе удобен не только моим внутренним недоброжелателям, потому что использовать его нужно очень аккуратно и с умом. У внешних недоброжелателей такой проблемы нет, и миф из потенциально удобного инструмента становится единственной возможностью не отдавать долги. Если источник займа — Антихрист, вся схема автоматически теряет легитимность. Не сделка, но искушение. Отдавать такие долги сразу же грех, а нежелание отдавать начинает пахнуть настоящей благодетелью. Красиво же — ты такой весь из себя молодец и ловко «развел» Антихриста на деньги. А если часть их Церкви пожертвовал, вовсе получаешься почти святой!

В начале февраля я получил коллективное письмо от «обанкротившейся» шляхты. Написано так, что вроде бы логичная просьба дать отсрочку до «возвращения урожайных лет» превращается в «пошел ты, Гелий». Я и пошел — к Государю. Объяснять массам целесообразность к тому времени уже спланированного и находящего на последних стадиях организации похода на Речь Посполитую не нужно было совсем, но Иван Васильевич письмецу все равно обрадовался: в сравнении с сакральной компонентой похода и нормальным желанием получить свой собственный выход к Балтике какие-то просроченные платежи мелочь, но она в одночасье снимает с Руси вообще любую ответственность. Да, и так мы в своем праве, но «вразумление должников» все равно в общей копилочке причин похода смотрится восхитительно.

О моей схеме по кредитованию будущих врагов Руси Государь конечно же знал, но не расстраивался — такое и в мои-то времена за пределами острой фазы противостояния (а порой и во время) было относительно нормально, а в эти так и вовсе вопросов не вызывает. Но смеялся Иван Васильевич долго — Грек пришел на должников жаловаться, ну не умора ли? Не осуждаю — с его точки зрения действительно забавно. Но обидно — получается, что сам я взыскать с должников не могу, приходится армию Руси подключать. Здесь-то она в любом случае в деле, но репутационные издержки от личного бездействия расшатают дисциплину заемщиков еще сильнее. «Антихрист» — это пока концепция, а груз долгов и чреватость задержки платежей нужно «банкротам» дать почувствовать уже сейчас.

В охваченной лютым кризисом Европе набрать наемников за скромные деньги супер легко. Ключевые Габсбурги — хозяева Священной Римской Империи и Испании с прочим — тоже должны мне много денег, но до «не платить Антихристу» пока централизованно не додумались, поэтому Фердинанд очень прагматично согласился пропустить нанятых нами воинов через свои земли в обмен на пятилетнюю отсрочку выплат и некоторую реструктуризацию долга в целом. Биться Речи придется на два фронта.

Командовать контингентом наняли опытного ландкнехтского командира Иоганна фон Траутенберга. Двадцать лет, с детства и до зрелости в наемниках ходил и сделал отличную карьеру. Воевал против турок, испанцев, итальянцев… Да против всех, многократно меняя нанимателей и неизменно находя контракты пожирнее.

Семь с половиной тысяч наемников — сила весьма серьезная. Недостаточная, чтобы демонтировать Речь Посполитую совсем, но для отвлечения ресурсов от основного фронта даже избыточная, «с запасом». Три тысячи семьсот ландскнехтов, из которых две с чем-то тысячи — пикинеры, почти тысяча — аркебузиры, три сотни всякой шушеры вроде знаменщиков и барабанщиков, и почти пятьсот тяжелых пехотинцев с легендарными цвайхендерами. Это — ядро контингента.

С ними — тысяча семьсот рейтар и тысяча двести легкой конницы. В основном — венгерской. Использоваться будет в основном для «закошмаривания» тылов разной степени глубины и налетов на обозы. Артиллерия при контингенте в сравнении с мощностью нормальных государственных армий скромная. Двенадцать легких орудий, поровну фальконетов и кулеврин. Средняя артиллерия представлена четырьмя средними кулевринами и двумя полукартаунами. Тяжелой артиллерии нет, но есть парочка катапульт и немножко моего Огня — чисто спровоцировать на полевое сражение иллюзией способности сжигать города.

С наемниками идет большое число «обеспечителей», но их можно не учитывать — они есть, они работают, они получают зарплату, но история смотрит на пафосных мужиков с мечами и ружьями, а не скромных трудяг с лопатами и котелками.

Контингент аванс уже получил — в Европе прямо, через «безнал» в виде векселя от моей конторы, который без малейших усилий и трений превратился в наличные гульдены. Контракт пока подписан на полгода, юридически безупречный, с конкретными целями, задачами и утвержденными процедурами оценки достигнутых результатов. За полгода «армии под ключ» мне придется заплатить почти полмиллиона гульденов. Безумно дорого, но инфляция на континенте потихоньку нарастает, и дальше будет хуже, поэтому серебро нужно как можно скорее конвертировать в то, что не обесценивается — контроль территорий с населением, торговыми путями и ресурсами.

Снег сошел, дороги просохли, поместная конница с послужильцами стянулась на пункты сбора, централизованная армия Руси стабильно боеготова, логистика — в порядке, планы согласованы и утверждены главным воеводой кампании — Михаилом Воротынским, который реального опыта больших заруб имеет не много, но умен и стратегически одарен. Пришло время вновь надолго покинуть Мытищи — как всегда, я этому не рад, но со мной Ураз, мой мобильный ремесленный двор, личный контингент «по первому разряду», а значит кусочек дома идет добивать поляков со мной.

* * *

Уже по-настоящему весеннее солнышко согревало лицо, просохший и хорошо утрамбованный тракт стелился под колесами, копытами и ногами. Справа — поросший свежей травкой луг, слева — оживающий лес, время от времени запускающий в синее небо стаи напуганных разъездами птиц и обещающий дичь на ужин. Домашняя скотина гораздо вкуснее, но при правильном приготовлении, да в походной атмосфере… Последняя сильно приелась, но в такие моменты все еще бодрит.

Унылый армейский поход за тридевять земель не скрасить даже моей портативной периной. Двадцать девять лет — не мальчик уже на голой земле спать, а ехать предпочитаю в подрессоренной телеге с мягкими глубокими диванчиками. Иван свет Васильевич сей способ путешествия счел хорошим, и мне пришлось подарить ему запасную — не готовился, думал удаль молодецкую Государь верхом демонстрировать будет.

Скучно в походе всем, кроме оставшегося дома «на делах» Данилы, поэтому ко мне и Царю регулярно заходят в гости. К нему — по приглашению, ко мне — запросто. Заходит «запросто» и сам Иван Васильевич — как сейчас, когда он сидит напротив меня и звонко смеется до слез, читая письмо от того самого Дворецкого:

— «В три ряда поступление бумаг увеличилось. Узнал о сем — дьяки ранее серебро считали, а теперь от безделья бумагу впустую переводят». Не помогают твои «Ведомости», Гелий! — подняв глаза от письма, подколол меня Государь. — Вишь, — махнул письмом. — Не читают, а пишут! — рассмеялся снова.

Важность печатного слова Царь вроде бы понимает, но к издаваемой моими типографиями первой на Руси газете относится со скепсисом. Тираж — огромный, десять тысяч экземпляров. Печатают его почти месяц, поэтому и номера выходят раз в месяц. Почти все распределяется по Приказам, библиотекам, школам и училищам. Остатки раскупают бояре и купцы — последние особо охотно, потому что половину листочка в середине мы отвели под «Новости экономики».

Я посмеялся вместе с Государем над неожиданным эффектом резкого ускорения счета монет — с полгода назад начали рамки счетные, абаки да ковши мерные в Приказы поступать стали, а теперь накопилась критическая масса оптимизации, бумажной лавиной обрушившись на Данилу.

— Просто чтения поболее надо, — защитился я.

— Палок! — фыркнул Царь. — Бумагу впустую переводят, ишь ты!

— Полагаю — из любви к делу твоему, Государь.

— Нет уж, от безделья, — не поверил он.

— Или просто чернилами по бумаге доброй буквицы выводить красиво и приятно, — предположил я другое.

— Я и говорю — от безделья, — согласился Государь. — Когда «красиво и приятно» — не служба уже, а баловство.

И ведь не поспоришь.

— «Грамоту спустил с наказом бумагу без толку не тратить», — вернулся к письму Царь.

— На бересте писать начнут, — моментально нашел я дыру.

— То Данилина беда, не наша, — не без злорадства заметил Иван Васильевич. — «В бумажном ворохе едва не утерял дурные вести из Каргопольского уезда. Пишут — местный поп из особо любимых людишками ходил да умы баламутил, дескать хворь оспяную Господь за грехи насылает, а колоть себя ножом да плоть дурную втирать — грех. Людишки взбаламутились и вакцинироваться не стали».

Принесенные мной новоязы русичам давно и надежно понравились, а производные с греческого и латыни из уст Ивана Васильевича звучат на удивление уместно.

— «Кампания по вакцинации из-за попа Василия оказалась сорвана. Ежели…», — Царь пропустил расшаркивания. — «Я считаю напрасно людишек силком тащит запретили. Народ Руси темен, и лишь дети малые, кто грамоте обучен, свет несут».

Данила пожилой, поэтому любит сильную государственную руку и решительные меры. И внуков, что немного распространяется на всех маленьких русичей.

— «По ним хворь и ударила». В масле сварю! — посуровел Государь. — Федька!

К нам на лошадке подъехал один из личных дьяков-секретарей Царя.

— Пиши Даниле — попа Василия найти, в клетку посадить, а опосля… А может он уже? — вернулся к письму, быстро проглядел и отдал Федьке. — Ступай, — махнул на него рукой.

Поп Василий, полагаю, уже сварен, но такому и это слишком милосердно.

— Что за народ? — апатично вздохнул Государь. — В масле варишь, на кол сажаешь, порешь, палками бьешь, а он все беды от меня прячет и прячет.

— Пережитки старого мышления, — предположил я.

— Опять Макарий попов своих, что деток переморили, выгораживать станет, — поморщился Иван Васильевич. — В гордыню впал, как патриаршество принял, — поднял взгляд на меня. — Сказывали — у тебя по зиме гостил?

Зачем спрашивать, если и так все знаешь?

— Гостил, — спокойно подтвердил я. — В лихорадке слег. Епископы перепугались, погрузили его в карету с обогревом, да в поликлинику привезли.

Карета — мой подарок. Обогревается железным ящиком с углями.

— Две седмицы выхаживали, — продолжил я и признался. — Испугался я тогда — помрет у меня в гостях, что Русь скажет?

— Помер, и Бог с ним, прости-Господи, — перекрестился Иван Васильевич.

— … е…ий…А…а…ович, — донес ветер обрывки моего имени-отчества.

— Вредный стал, мочи нет, — продолжил Государь и прямо спросил. — Сколько Макарию еще осталось?

У нас о Макарии с Государем мнение разное — я старика всей душой люблю. Умница, эрудит, за просвещение радеет, мне по гроб жизни за патриаршество обязан. Не личное, а как церковный институт, который образовался в Третьем Риме. Тогда, в лихорадке, Макарий мне прямо так и заявил — человек-то помрет, а Патриарх, слава Богу, останется.

Я развел руками:

— Сие только Господу ведомо.

Заметив раздражение на лице Ивана, исправился:

— Плох Макарий — организм крепкий, но свое уже почти отработал. От полугода до трех на выпуклый глаз.

— Подождем, — удовлетворенно буркнул Государь. — А мне? — неожиданно ухмыльнулся.

Подкалывает — гадания мои точными при всем желании не назовешь.

— Многие лета, — ответил я формулой.

Пока Царь грозил мне пальцем, издалека послышалось более разборчивое:

— Гелий Далматови-и-ич!..

Узнал голос — Никодиму Петровичу принадлежит, моему «походному» археологу средневекового (то есть максимально общего) толка.

— Кто там надрывается? — повернулся на звук Царь.

— Ученый мой. Дозволь его принять? Он так орать за зря не будет.

— Принимай, — дозволил Государь.

Вид недовольный, но любопытство на лице прятать нужным не считает.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — облачко пыли и спины верховой дружины пока не позволяли увидеть ученого, но вопль его уже близко.

Дружинники уплотнились, организовав проход для визитера.

— Гелий Далматови-и-ич!!! — одновременно с новым криком в «коридоре» появился взмыленный тридцатилетний тощий бородач на еще более взмыленном коне. — Гелий Далматович, беда!!! — конкретизировал он и принялся натягивать уздцы, остановив коня аккурат около телеги. — Морозовская дружина ценнейший научный экземпляр отдавать не хочет! — наябедничав, осознал, кто со мной в телеге сидит и прямо с коня рухнул лицом в дорожную пыль. — Не вели казнить, великий Государь!

— Не велю, — пообещал Иван Васильевич. — Забирайся к нам, — пригласил и, пока светило отечественной археологии поднималось, спросил. — Как звать?

— Никодимом, Государь! — отвесив поясной поклон, ученый запрыгнул на телегу. — Сыном Петра, — представившись, жалобно посмотрел на меня.

— Садись, — хлопнул я по сиденью рядом с собой. — Да рассказывай.

— Садись, — подтвердил Иван Васильевич.

Никодим сел:

— Впереди — река, из обрыва ее кость торчала. Морозовские сами выкопали. Оказалось — череп гигантского оленя, навроде того, что в музее Мытищинском выставлен, только у нас по кусочкам собран, а сей — целый, с рогами! — помрачнев, ученый добавил. — Был. Ежели бы Вадим, меньшой наш археолог, не углядел, как Морозовцы черепом сим друг дружку бодать пытаются, мы бы и не узнали. Прошу тебя, Гелий Далматович, спаси находку!

— Морозовские, значит, — хмыкнул Государь.

— Надо ехать, — сообщил я ему.

— Поехали, — решил развеяться Иван Васильевич. — Коня мне!

— И мне коня, — добавил я.

— Двух, Гелий Далматович? — указал Гришка на лошадку Никодима.

В мыле и дышит тяжело. Заслужила отдых.

— Двух, — подтвердил я.