Лето, завершающее 1562 год, выдалось дождливым, прохладным и кровавым. Причиной тому стала не опричнина — ее и не будет, потому что вертикаль и без того крепка, подпирается полным нежеланием старого боярства переть против ветра и колоссальной любовью народа к такому эффективному Государю. Цареградское серебро к этому моменту почти закончилось, но казна по-прежнему полна: подати не собираются, но в силу колоссального оживления деловой активности даже «льготное» мыто собирается в полноводные реки. Большая часть ранее сделанных инвестиций благополучно разошлась по карманам, но оставшегося хватило на стройки, инфраструктуру, подтягивание аппарата, крепкую регулярную армию, отлично упакованную армию поместную, а главное — через «размазывание» монетарной массы по многочисленным проектам удалось не скатить экономику в визжащий от инфляции хаос. Цены на ряд товаров — особенно строительные материалы и меха — выросли, но массовый импорт хлеба помог удержать цены на главное.

Ну а кровь… Чем дальше от Москвы, тем охотнее расслаблялись и набивали карманы Государевы люди. Визиты моих, аккредитованных Царем, ревизоров для местных элит становились настолько неприятной неожиданностью, что пятка ревизоров на Руси нынче не найти: «не было никого, может от рук лиходеев лесных али зверья пали», как гласили полученные Москвой с мест отписки. Карательные экспедиции аппарат организовал сам, а я добавил к ним своих людей — приглядеть, чтобы экспедиции с новенькими сундуками добра не вернулись, да с бравурными отчетами.

Плохо дело с хлебушком на складах казенных. Я знал, что так скорее всего и будет, но заранее сделать ничего нельзя. Пришлось расчехлять палаческие топоры и казну, чтобы спешно довозить хлеб в начавшие голодать уезды. Короткие суды над экстрадированными в Москву местными элитами шли все лето, и почти всегда заканчивались коротким путешествием фигурантов на Лобное место. Говорили же — с хлеба не воровать! Воровство само по себе грех большой, но здесь судьи от души добавляли «за особую алчность» — из центра по Руси столько серебра разлилось, что навороваться с не таких критичных потоков можно было на поколения вперед.

Ужасно. Понимаю Государя — я-то со стороны смотрю, и то в праведном гневе и унынии утопаю, а для Ивана Васильевича это все одно, что быть облепленным тысячами сующих руки в его карманы воришками. Воришками, без которых никак — тут только в клетки тесные сажать, медленно везти в Москву да применять полный комплекс средневековых наработок в области смертельной казни. Я на Лобное место не хожу, но у народа спросом пользуется — хоть билеты начинай продавать.

Грустно, но пользы от этого немного — только народ пугается, да шепотки распускает нехорошие: душа, мол, у Государя мается, вот он и лютует. А мается, потому что в «закупе» у меня-Антихриста числится. Просочилась погань на «коренную» Русь, и никуда от этого не денешься. Не потому что народ добра не помнит, а потому что чем страшнее чушь, тем лучше она расходится по ушам и умам. Сначала — как байка интересная, затем — с опаской, которая так хорошо бодрит, а там и рукой подать до: «Правда сие, а ты что, не знал?». В какой-то момент даже люди, которые видели, как начиналась волна — а порой и сами ее запустившие! — начинают призадумываться: «Вранье, конечно, но раз народ говорит, может и правда?». Замкнутая, блин, самоподдерживающаяся система!

Не думаю, что пресечь этот поганый слух можно было в зародыше — тогда, еще в Киеве — но я все равно обижаюсь на Ивана Васильевича за то, что он который год отмалчивается. Здесь уже не в рычаге влияния на меня дело, а в том, что прилюдное опровержение — особенно прилюдное опровержение! — вместо прямого результата приведет к легитимизации слухов. Если аж Сам опроверг, значит точно дело не чисто — это ему Грек так сделать нашептал!

Посидев как-то у окошка и погоняв эти мысли в голове, я осознал истинный масштаб проблемы — эти слухи, если не брать в расчет их полную лживость, объясняют все. Удобно настолько, что хоть плач — если посмотреть с их точки зрения, картинка появляется ужасающая — я де-факто захватил Русь.

Дело не во влиянии на Царя и Церковь, дело в глубинном моем сращивании с самим государственным телом. Все, от Государя до дьяков в уездном городе N пишут на моей бумаге. Моими «карандашами» и перьями, а в Москве с начала лета и нормальными перьевыми ручками. В школах деток учат по написанным под моим кураторством учебникам. На многочисленных ремесленных дворах работают по моим техпроцессам. Купцы охотно выбирают удобные и безопасные логистические маршруты моих транспортных компаний, а торгуют в числе прочего и моими диковинами. Даже монеты нового образца чеканятся не без моего опосредованного участия — станки-то с привлечением моих мастеров строили!

А вакцинация? Тьма и мракобесие в головах русичей царит, ибо времена такие, и я сильно сомневаюсь, что «грамотка сопровождающая», где механизм действия на пальцах расписан, хоть кому-то помешает подумать о том, что «Антихрист» таким образом бесов своих подсаживает. И здесь мы возвращаемся к чудовищному воровству: если хлеб в голодные года «распилили» целиком, то какого вообще прогресса от кампаний по вакцинации можно ждать? Церковь-то с дьяками вроде стараются, да только стараний на отправку наверх красивого отчета не много требуется.

Главную мою «мягкую силу», печки, на которых ныне сама жизнь всех центральных уездов Руси держится, тоже вывернуть при желании можно — издевается «Антихрист», стужу лютую с собою принес, а печки придумал, чтобы народ подольше мучался. Бред? Полнейший, но как, собака, этот бред отлично залезает в голову.

Супруге сложно — первый муж пал жертвой геополитики, а второй вообще «Антихрист»! Еще и Шуйских к себе притащил! Здоровые лбы выросли, сабелькой добро машут, как бы не учудили чего с последствиями для семьи? Большая семья ныне, уже почти род, и преумножать бы его да крепить, но неугомонный глава так и норовит подпорки под собственным домом покачать!

Сложно Софье, но мне-то хуже — понимаю глубину потенциальной опалы, размером с посыпаемое каждый год солью пепелище Мытищ будет, а сделать ничего не могу. Смешно — пару раз молился о том, чтобы меня обратно в самое начало моей жизни на Руси «забросил», я бы бумаги о принадлежности к Палеологам сжег и выбился бы в магнаты. Благодать — Царь тридцать лет воюет, а я ему сухари да порох по твердой цене продаю…

А если, не дай Бог, Иван Васильевич с лошадки завтра на охоте свалиться изволит да головой о вострый камушек приложиться? Наследники есть, и вокруг каждого из них уже сейчас стаи стервятников осторожных кружатся. Они — кружатся, а я — демонстративно самоустраняюсь, чтобы Государь не подумал чего дурного. Велосипеды дарю, игры настольные, коней-латы — это все хорошо и приятно, да только пока я с умилением смотрю как Цесаревич по двору на двухколесном, о пяти скоростях, велике рассекает, другие выстраивают длинные, на десятилетия, планы. В которых, разумеется, будет здорово государственный переворот прикрыть борьбой с Антихристом.

— Напрасно изводишь себя, Гелий, — заявил Государь, когда я не выдержал и пошел делиться с ним всем этим.

А с кем еще? Иван Васильевич, вообще-то, вертикаль так хорошо укрепил, что если войдет в силу одна из сложившихся вокруг наследников партий, его удавят первым делом — «освобождать из Антихристовых лап» сложнее, это надо с самодержцем договариваться, а он у нас с норовом.

— По деревням лешаков да водяных боятся, им не до тебя. Сам подумай — ежели человек окромя рассказов попа да хозяйства своего сызмальства не видывал, какой ему Антихрист? Они и не поймут ничего.

— А им и не надо, — мрачно ответил я. — Им вилы в руки, да пальцем показать — из-за него, мол, неурожай.

— На то помещики да воеводы есть, — отмахнулся Иван Васильевич. — На Царьград с тобою ходили, а потому за шепотки такие сразу в рыло бьют.

Аргумент, но…

— То уж когда было, — развел я руками. — Воинство русское, слава Богу, уж утроиться успело. А через десяток лет что будет?

— Поляков с ливонцами добьем к тому времени, стало быть с Габсбургами биться станем — не до слухов станет, — спокойно ответил Иван Васильевич и ухмыльнулся. — Они уже тоже шепчутся, мол, не Господь пламя в руки мои через тебя вручил, а Антихрист. Долго его ждали, значит не мог не прийти. Время рождения, правда, не сходится — молод ты, Гелий, но, когда нужно, Папа о книгах своих забывает.

— Плохо мне, Государь, — вздохнул я.

— Вижу сие, — вздохнул Государь. — И горько мне — и за тебя, и за то, что о ноже в спину печешься более, чем о Габсбургах. Разве не рады тебе в любом доме на Руси, Гелий? Разве не молятся в каждом храме на Руси о здоровье рода твоего? Разве я за тебя не молюсь? Разве не готова вся Русь по зову моему стеною пред Мытищами твоими встать?

— Я уже и не знаю, Государь, — честно признался я. — Не хотел я всего этого, и с самого начала знал, что так и будет. Знаю — о чем угодно попросить тебя могу, но чувство такое, что даже ты от того, что больше любого человека не защитишь.

— Правильное чувство, — кивнул Царь. — Велика сеча грядет, Гелий, и что с нами, что без нас она случится. Это — Рим. Велика тень его — отсюда и до Англии на землю легла. Все, что остается нам — воинство крепить да пушки отливать. Крепишь? Отливаешь?

— Креплю. Отливаю, — подтвердил я.

— Вот и продолжай, — благодушно кивнул Государь. — Много на Руси ныне болтают, да толку с болтовни не будет — великие дела ждут, а когда Габсбургов с Божьей помощью разобьем, и надежд у псов католических не останется — уймутся, болтать перестанут.

— Спасибо за утешение великое, Государь, — осознал я бессмысленность разговора и поклонился.

— С миром в душе ступай, Гелий, — кивнул он мне и уткнулся в бумаги. — И спасибо, что за меня переживаешь, но пустое силе — вижу я, кто и вокруг кого кружит. Хорошо вижу. Даже в тени Рима.