Что я наделал? Если бы я знал, что мой Огонь обрушит на Русь столько серебра, я бы, конечно, все равно его смешал, но перед этим подготовился бы с крайне неожиданного для воинственных местных элит направления.

Отсчитывающий монеты дьяк из Казначейского приказа своим видом идеально иллюстрировал поговорку «краше в гроб кладут».

— Три тысячи семь, три тысячи восемь… — монотонно отсчитывал он монеты.

Новые монеты, под конец 1559 года Государь чеканить начал. Одна монета — один рубль.

— Почему бы по весу не отмерить? — тихонько спросил я другого дьяка.

Потому что если «счетовод» ошибется, придется начинать сначала, а мы здесь и так минут сорок проторчали — благо есть на что посмотреть, смотр-то продолжается, а к нам сюда Глинские подтянуться успели. Скоро и другие владельцы крупных дружин подтянутся. Дьяки к концу дня, полагаю, несколько десятков тысяч монет отсчитать успеют.

— Три тысячи сто одна, три тысячи сто две…

— Так отмеряем, Гелий Далматович, — развел руками дьяк. — И в мешки по сотне собираем, но то промеж себя, — подумав, уточнил. — Промеж приказов то бишь.

— Внутриприказной монетооборот, — подсказал я.

— Внутриприказной монетооборот, — оживившись, покивал дьяк.

Канцеляризм успешно рожден.

— Три тысячи сто восемьдесят два…

— Как звать-то? — решил я познакомиться.

— Евгений, Сергея сын, — поклонился дьяк.

— Три тысячи сто девяносто…

— Скажи, Евгений, сколько вообще за рабочий день дьякам монет отсчитывать приходится?

— Ежели в казне Государевой — многие тысячи. Оттуда монеты по всей Руси расходятся, и туда ж потом с мыта да Государевых ремесленных дворов с землями собираются, — ответил он.

— Давай быстрей, вошь бумажная! — не выдержав, поторопил счетовода Никита.

— Три тысячи двести двадцать один… — не поддался тот.

— Никита Романович, ну нельзя быстрее, — с поклоном, виновато и жалобно, ответил боярину Евгений. — Сами не рады, да казна Государева точный счет любит — ошибемся, головы не сносить. Окажи милость великую, не гневись на людишек малых. Твоя правда — вошь мы, но вошь такому большому человеку давить разве в радость?

— Тьфу, аспид! — расстроился Никита и повернулся ко мне. — Ежели тебе с дьяками знаться в радость, может посмотришь, как и мои монеты считают? А я покуда до Морозовых схожу, подшучу без злобы.

— Посмотрю, — пообещал я.

— Спасибо, Гелий! Ураз, хочешь со мной?

Пасынок посмотрел на меня, я кивнул, и он пошел за Никитой. Заскучал. Нормально, пусть с боярами пообщается, ему полезно. Нам полезно.

— Три тысячи четыреста один…

— Тяжко поди под бояр не гнуться-то, — я забрался на жердину забора из трех жердей и не без комфорта уселся.

— Гнемся, да не ломаемся, Гелий Далматович, — не без гордости ответил Евгений. — Людишки мы мелкие, да дело большое делаем, Государево. Будь мало нас, раздавило бы дело сие, а вместе да с Богом — скрипим, но держимся.

Не нова на Руси дьякова доля, но только сейчас, набрав силу, влияние и увеличившись в кадрах, они превращаются в отдельный средневековый цех. Плохо это, круговой порукой и прочим чревато, но сделать с этим ничего нельзя — со временем «выродятся» в нормальных чиновников, вместе с другими социальными стратами ощущение принадлежности к одной корпорации растеряв.

— Три тысячи четыреста девяносто.

— А чего это один считает, а двое стоят? — заметил неладное подошедший к нам Глинский.

— По очереди считаем, Андрей Степанович, — поклонился ему Евгений. — Маленькие мы людишки, скудоумные, более десяти тысяч монет считать не можем — сбиваемся.

— Скудоумны и ленивы! — приложил дьяка Глинский.

— Твоя правда, Андрей Степанович, — поклонился дьяк еще ниже. — Ленивы безмерно, прости-Господи.

— Три тысячи шестьсот пять…

— Тьфу, — понял бесперспективность наезда Андрей Степанович.

— Мне Никита грамотку свою оставил, Андрей Степанович, — махнул я бумажкой в воздухе. — Ежели не любо тебе на счет смотреть, давай и твою возьму, пригляжу, чтоб скудоумные не ошиблись.

— Эти ошибутся, да себе в карман! — пробурчал Глинский. — Спасибо, Гелий Далматович, — протянул мне грамотку. — Страсть как эти счеты да бумаги не люблю!

— Три тысячи девятьсот пять…

— Ежели когда уезжать буду, не свидимся, заезжай в Мытищи ко мне, буду рад.

— Спасибо за приглашение твое, — кивнул Глинский. — Ежели не свидимся сегодня более — приеду.

Он ушел, а я уверен, что сегодня он специально свалит пораньше, чтобы потом приехать в гости.

— Спасибо тебе, Гелий Далматович, — вдруг поклонился дьяк.

— Да ладно тебе, — отмахнулся я. — Просто не люблю, когда вокруг бурчат и гневаются. Хорошо сидим, солнышко светит, монетки звякают — зачем такой добрый день портить?

— Незачем, — с улыбкой согласился со мной Евгений.

— Четыре тысячи семнадцать…

К моменту, когда мое серебро досчитали, у меня в руках образовались грамотки Морозовых и парочки других удостоенных чести «смотреться» сегодня родов. А еще рядом образовался Строгонов — солевой магнат, конечно, купец, но контингент для Государева войска поставляет в тысячу человек — двести «перворазрядной» конницы и восемьсот «второразрядной».

— Ох, знакомо, — вздыхал он, сидя рядом со мной на жердине. — Ладно я, я-то свое серебро всю жизнь считал, а эти, — кивнул на дьяков — Государево. Это еще приятней и почетней, но и серебра больше.

Дьяки к этому времени сменились, Никитино серебро считал Евгений:

— Две тысячи один, две тысячи два…

— Так дальше нельзя, — заметил я. — Это сколько миллионов человеко-часов вот так тратится? Приказы Государевы, получается, сильно перегружены.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — поклонился оказавшийся Владимиром прошлый счетовод. — Справляемся — дело Государево делать зело радостно.

Строгонов хохотнул:

— Видно, как справляетесь — рожи аж посинели.

Я рассмеялся вместе с ним, Владимир вежливо улыбнулся, но внутри мне было не до смеха — мою рациональную сущность этакая волокита жгла каленым железом. Это нужно оптимизировать как можно скорее! Да, не подумал заранее, но кто вообще на моем месте о таком подумает? Деньги есть, они распределяются, но в моей голове сама картина физического пересчета сотен тысяч монет просто не могла возникнуть — я избалован магией безналичных расчетов.

— Две тысячи сто пять, две тысячи сто шесть…

— И так — целыми днями, Федор Степанович, — указал я на перекладывающего монеты из сундука в сундук дьяка.

— Понимаю сие получше многих, — кивнул он. — Здесь бы мешки по сотне сделать, да с печатью дьяка, который их отвешивал. Недостача — голову с плеч.

Владимир поежился, голос считающего монеты Евгения дрогнул, но счет не сбился:

— Тысяча сто пятьдесят два, тысяча сто пятьдесят три…

— Значит нужно будет и при приемке пересчитывать, да под запись — принято таким-то, — заметил я. — Длинная цепь, и однова считать придется. Здесь само вот это непотребство, — снова указал на Евгения. — Как-то облегчить надо, чтобы не по монетке перебирать, а навроде как черпаком шерудить, вылавливать одно и то ж число.

— Спасибо за доброту твою, Гелий Далматович, — поклонился Владимир.

— Добрая была бы черпалка, — оценил Строганов.

— Тысяча сто семьдесят семь…

— Как твое дело книжное, Федор Степанович? — спросил я. — Книги типографии твоей видал — добротные, достойные нести в себе слово русское.

— Спасибо на добром слове, — сидя поклонился Строганов. — Но заслуги в сем нет моей — твои мастера типографию строили, они ж и работают, я только деньги им плачу.

— На самоокупаемость вышел уже? — спросил я.

— Тысяча двести сорок один…

— Четыре месяца тому назад вышли, — ответил магнат. — Ныне с прибытком небольшим оборачиваемся. Управляющего спрошал две седмицы тому — сказывал, будто нашел попов да дьяков. Сказителей. Сказки их, мол, собрали и скоро печатать начнут. Не окупится сие, но Слову русскому добро послужит.

Ну какое коммерческое книгоиздание в средневековой Руси? Богатеет да грамотеет народ на глазах прямо, но тут еще не один десяток лет этот тренд поддерживать надо.

В Мытищи я вернулся под утро, привезя с собой десяток сундуков с серебром будущих гостей. Это без Никитиного — он свое забрал, потому что в гостях и так бывает регулярно. Воспользовавшись началом рабочего дня, я скомандовал общий сбор мастеровых. Дело привычное — в этом формате я накачиваю их корпоративной солидарностью, поздравляю с праздниками, и в ежемесячном режиме оглашаю результаты межбригадных соревнований — кто меньше аварийности и брака наделал, тот получает премию. Дисциплину трудовую повышает неплохо! Ну а порой, когда не знаю, кому напрямую поручить то или иное, объявляю конкурсы — как сейчас.

— Смотрел надысь как дьяки приказные серебро Государево считают, — заявил я с высокого деревянного помоста. — Долго считали, по монетке одной. А монеток тех отсчитывать приходилось тысячами. Масштаб такой работы представили?

Собравшиеся передо мной на площади с настоящим работающим фонтаном мужики покивали, и неважно — реально прониклись или представляют.

— Объявляю конкурс! — продолжил я. — Тем, кто придумает, как ускорить счет монет — новых рублей, старые гривенники и прочее выходящее из обращения нас не интересует — будет выплачена премия в тысячу рублей!

Мужики от беспрецедентного «призового фонда» ахнули.

— Но! — поднял я руку в воздух. — Выплачена она будет только тем, кто своей счетной диковиной сию тысячу быстрее сосчитает, чем дьяк из Казначейского приказа.

А опыт у них колоссальный!