Редкий для нынешнего апреля теплый, солнечный денек предвещал хорошо проведенный день. Двадцать третье число, Юрьев день. Земля еще помнила зимнюю стужу, но дороги успели подсохнуть. Легкий ветерок привычно пах лошадками, талой водой, железом и дымами костров. Девичье поле, что у Новодевичьего монастыря, было заполнено людьми, прибывшими конно, оружно, да с послужильцами. Ничего особенного — просто стандартный Государев смотр, который в ближайшие недели пройдет по всей Руси.

Я привел с собой пять сотен воинов. Все, как один, на добрых лошадях и в максимально доступной нам экипировке. Имеется и полный набор послужильцев — тоже на лошадях, и тоже весьма качественно «упакованы». Отдельно — наши «войска обеспечения», но они остались в Мытищах, потому что дьякам, которые переписывают мобилизационный ресурс государства, «инженеры» не интересны.

— Гляди, сын, — остановив лошадку, я указал Уразу на поле. — Там, на возвышенности, шатер Государев. Перед ним воинским строем пройтись будет надо.

— Великая радость для каждого воина, — кивнул пасынок.

Без малейшей иронии — я ее себе только внутри головы позволяю, потому что времена к ней не располагают, и сына воспитывал как надо: «с Царем в голове».

— Опосля радостного прохода пред очи Государевы надлежит остановиться вон там, — указал налево, где с краюшка поля, окруженные усиленным воинским кордоном (с пушками, стрелять из которых здесь чревато, посему они просто для солидности), стояли длинные столы с маленькими отсюда темными точками. — У столов с дьяками приказными. Они записывают кто, сколько и каких людей привел.

— Или кто сам с послужильцем единым пришел, — добавил Ураз.

— Так, — кивнул я.

Не все такие, как я и другие «избранники», обычный помещик сам с каким-нибудь Васькой пришел — уже хорошо.

— Государь наш за войско Руси радеет крепко, поэтому год от года жалование казенное растет. Нынче, мне тарифную сетку показывали, латники навроде нас с тобою, при строевом коне, пищали, копье, сабле да арбалетах получают по пятнадцать рублей.

— И хлебное жалование! — раздалось справа.

Повернувшись, мы увидели едущего к нам с широкой улыбкой Никиту Захарьина-Юрьева, за спиной которого поднимала в воздух пыль личная дружина. Как боярин он ее привел, потому что те войска, которые ему подчиняются как начальнику личной охраны Государя, приводить не надо: все уже здесь — следят за порядком, охраняют Царя с казной и дьяками. Последнее — главное, потому что когда ты весь такой воинственный помещик, а тебя на легком мошенничестве с выплатами ловят (муляж пищали вместо пищали приволок, например) очень хочется раздавить «вошь чернильную».

— Куда на Руси без хлебного жалования? — развел я руками.

Посмеялись, пока Никита подъезжал к нам, а после мы с ним обнялись прямо сидя на лошадях. Уразу Никиту обнимать нельзя, поэтому он просто уважительно поклонился, получив в ответ благодушный кивок.

— Смотрю, вся дружина при тебе? — оценив размер Никитиного контингента, заметил я.

— Вся, — подтвердил он. — Данила при Дворе нынче занят шибко, Государь лично ему велел там сидеть, покуда работу не закончит.

Хохотнули и поехали на поле.

— Первый твой Смотр, правильно? — спросил Никита Ураза.

— Первый, Никита Романович. Сердце радуется.

— И правильно! — одобрил тот. — Смотры, учеба воинская да битвы — вот истинная отрада боярская!

Не порти мне пасынка, окаянный, и так воинственным растет — пулю шальную в ближайшей кампании словит, как мне Софье в глаза после этого смотреть?

— Как меньшой твой? — спросил меня Никита.

— Слава Богу, — перекрестился я.

Третьего ребеночка уже Господь нам с Софьей послал, снова мальчик.

— А твоя дочка как? — задал ответный вопрос.

У нас Никитина супруга рожала, мы ее аж две недели на всякий случай в палате держали, пока ее волнующийся супруг сидел в Мытищах и мешал мне заниматься полезными делами. Нет, мужик-то хороший, друг мне, но без друзей я как-нибудь проживу, а без хозяйства — нет.

— Да чего ей станется? — пожал плечами младший Захарьин.

Грустно, но сыновей в эти годы любят больше из чистой рациональности: это воин, хлебопашец и наследник, а девочка — «ломоть отрезанный», что с приданным из семьи уйдет.

Никита немного помолчал, подумал, и блеснул глазами, повернувшись ко мне:

— Глазищи — во! — показал на себе. — Бабы сказывают: красивой девкой Людмила наша вырастет. Ежели породнимся с тобою, Гелий, я на приданное не поскуплюсь.

Ты ж в сравнении со мной нищий, но я об этом само собой не скажу — и в мои-то времена деньгами не все определялось, а в эти и подавно.

— Не по крови, а по сердцу давно уж вас с Данилою братьями считаю, — развел я руками. — Посему кровушкой породниться было бы мне любо.

— Сосватали? — протянул мне Никита руку.

— Сосватали, — с улыбкой пожал я, и мы поехали дальше.

При виде нас бояре да помещики рангом поменьше расступались и кланялись — удобно, не приходится горланить «посторонись» — и мы без проблем доехали до выделенного «супер випам» сектора с отдельными столами. Столы сейчас не нужны: сначала нужно дождаться окончания «накопления» и пройтись пред Государевы очи. Сектор отдельный, очередь — общая: не то чтобы очень много на Москве людей нашего ранга, но большие дружины замедляют процесс. До моего на Руси появления тех же Захарьиных, Глинских и прочих не проверяли, но я нашептал Государю, что когда с больших людей спрос строгий, тогда и с людей малых по всей строгости спрошать можно.

Нашептал Царю, он согласился, а я во избежание больших проблем с большими людьми «по секрету» рассказал всем супер-випам об обновлении регламента, посему недостойных знатного рода попыток немного «нагреть» казну на лишний рублик удалось избежать, и, полагаю, этот смотр тоже пройдет без проблем.

Мы заняли очередь перед прибывшими раньше, но стоящими в местнической системе ниже нас Морозовыми, заодно поговорив со старшими членами рода. О погоде, о радости, которую вызывает смотр, о здоровье потомков — обыкновенный треп «ни о чем», который помогает справиться со скукой. Через десять минут ожидания за нами встала дружина Глинских, а сами Глинские были приглашены к разговору. Нормально, без нервов — опала рода Шуйских в памяти давно сгладилась, на другие видные роды Царь зубов не точит, сами они не нарываются, а Грек свою тревожную ауру растерял: много у меня гостей нынче, и почти все с беременными супругами да полной мошной прибывают, чтобы через недельку-другую из Мытищ с младенцем да полными телегами диковин отбыть. И с прорехами во рту — кроме удаления проблемных зубов стоматология даже в моем поместье ничего пока не умеет.

Члены остальных виднейших родов с дружинами прибыли, и заметивший это Государев человек дал отмашку. Заиграли трубы, взметнулись стяги, открылись ворота, и Никита повел своих вперед. Неоспорима сила рода Захарьиных, ибо одна из его дочерей на троне рядом с Государем сидит, наследников шапки Мономаха в мир приводит.

— Красиво идут, — прокомментировал Ураз. — Шеломы да кирасы блестят, лоскутки на копьях по ветру реют.

— Красиво, — согласился я. — Складно идут, в ногу — готовились.

— Но и мы не хуже, — заметил пасынок.

— Не хуже, — с улыбкой кивнул я.

— Но и не лучше, — добавил пасынок важное. — Мы просто другие.

— Другие, — подтвердил я и это.

Нельзя зазнаваться, но и принижать себя нельзя — чванливость до добра не доводит, а объективное знание цены себе и своим возможностям — это актив.

Захарьины прошлись, и настала наша очередь. Командует Дмитрий, который нынче числится Мытищинским воеводой.

— Шагом-марш!

Мы с Уразом и его послужильцами-Шуйскими (все еще тихие, но уже живые и уверенные в своем будущем) подождали, пока ближайшие дружинники «обхватят» нас строем, и двинулись вперед. Мы много, начав еще прошлой осенью, тренировались, поэтому лошадки сами держат строй и шагают в ногу с радующим уши ритмичным «грумом». Мы доехали до шатра, и Дмитрий скомандовал:

— Вле-во!

Синхронный наш поворот достойно смотрелся бы и в девятнадцатом веке.

— Государю Всея Руси — по-клон!

Мы уздечками и коленями передали команду лошадям, и те почти синхронно (небывало синхронно для XVI века) опустились на одно колено. Из моего первого ряда лицо Ивана Васильевича видно отлично, и он доволен — красивую «фишку» Грек на смотр заготовил, а на следующем, полагаю, кланяться Государю лошадками будут все.

— Великий Государь, дружина Мытищинская к Смотру твоему готова! — доложил Дмитрий.

— Добрые воины, любы мне, — ответил Иван Васильевич.

— По-дъем! — скомандовал воевода.

Мы с лошадками выпрямились.

— Напра-во!

Развернулись.

— Ша-гом марш!

И мы под звуки труб освободили полянку перед шатром для дружины Морозовых. Сильно расстроенных, полагаю, как и остальные — после нашего поклона любая проходка будет выглядеть купеческим караваном. Ничего, пусть подтягиваются.

Покинув полянку, мы немного проехались по задним рядам и вернулись в свой сектор. Дьяки сейчас будут заниматься Захарьиными, а мы с Уразом и другими посмотрим на парад.

— Ладно идут и тоже блестят, — заметил пасынок.

— Лишь бы не удумали чего, в ответ на поклон наш, — ухмыльнулся я.

Уж что на Руси любили, любят и будут любить, так это хороший понт. До шатра Морозовы с контингентом в четыреста хорошо упакованных конников добрались благополучно. Остановившись-повернувшись, как положено доложились Государю и получили от него одобрение. Хорошо — лучше отложить понты до следующего года и нормально подготовиться.

— Сабли! — вдруг скомандовал старший сын Морозова.

Первый ряд дружинников принялся доставать сабли и отдавать ими салют Государю. Синхронность аховая, чистый экспромт. На левом, ближнем к нам фланге, дружинник выхватил сабельку. Соседний с ним конь испугался и шагнул вправо. Всадник на нем покачнулся, и по его шее прошлась вынутая соседом для салюта сабля. Пострадавший попытался руками остановить хлынувшую из разреза кровь, но упал с коня быстрее, чем успел донести руки. Мертв.

— Не повезло, — поморщился Ураз.

— Сильно не повезло, — согласился я.

— Такой хороший день испоганили, — заметил подъехавший к нам Никита. — О, слово Государево! — заметил вышедшего из шатра на солнышко Государя.

Пока Иван Васильевич готовился слово молвить, его люди убирали с поля труп — Морозовские от такой неприятности замерли испуганными сусликами.

— Не враг на войне опасен, а суета пустая.

Обогатив нас мудростью, Государь вернулся в шатер, а трубы его людей скомандовали Морозовым освобождать поле для Глинских.

— Отстрелялся? — спросил я Никиту.

— Василий с дьяком разбирается, мне противно, — признался он. — Сидит, морда в чернилах, в глаза смотришь — нет там ничего людского, одни книги да грамоты!

Профессиональная деформация.

— Не злись на них, Никита, — улыбнулся я. — Человек, когда в приказе Государевом работать начинает, человеком во время службы быть перестает — у него на всякий случай заранее согласованная бумажка есть. Не на людей он посему смотрит, а на коня с арматурой да оружие — оценивать удаль твою неоспоримую у него в бумажке указа нет.

— А зря! — фыркнул Никита и признался. — Понимаю сие, Гелий, да все одно лучше мне ко дьякам не подходить: полгода тому не удержался, по роже казенной насовал, так он потом Даниле челобитные строчил, просил на меня управу найти. А мог бы просто сделать как я просил, а не грамоткой прикрываться.

Посмеялись. Народ радовался разбитой дьяковой роже, а я — хорошему сигналу: стараются чиновники не поддаваться давлению родовитых да богатых людей, стараются соблюдать процедуры и законность. Дальше мы посмотрели проход благоразумно воздержавшихся от экспромтов Глинских, и я повел своих людей к столам.

Два десятка дьяков, четыре десятка помогающих им доверенных дружинников. Задача последних — осмотр и выявление проблем. Задача дьяков — запись и выдача казенных денег. Мы подъехали плотным строем, спешились, и я вышел вперед:

— Боярин Гелий Далматович Палеолог. Мытищи. Сто тяжелой латной конницы и четыреста воинов средней конницы.

— Палеолог…Мытищи… — записал дьяк, а дружинники пошли проводить осмотр, не стесняясь стучать костяшками по кирасам, оценивать седла, просить покрутить в руках пищали и трогать кожаные нагрудники лошадей первой сотни.

— Чего это? — спросил дружинник, указав на незнакомый элемент седла.

— Упор для копья, применяется в таранном ударе тяжелой конницы, — ответил я.

— Андрей Васильевич, об упорах в грамотах ничего не было, — воззвал он к дьяку.

— Не было, — подтвердил тот. — Ежели не было, стало быть не учитывается, Гелий Далматович, — заявил, что доплачивать за упоры не собирается.

— Понимаю, Андрей Васильевич, — отмахнулся я.

Больно нужны мне эти гроши. Осмотр занял почти час, особо придирчиво — потому что платить положено больше — осматривали первую сотню. Дальше — проще, потому что укрепленные пластинами тегиляи и добротные кольчуги простукивать и оценивать «свежесть» заклепок не надо.

— Арматура добрая, пищали нового Мытищинского образца, — докладывал дружинник дьяку. — Копья как на подбор, древки у наконечников кожею укреплены. Сабли — вострые да крепкие, как воеводы нынче говорят — «единообразные».

Лучше о нас и не скажешь — стандартизация производству и войне люба.

— Записано, — заявил дьяк. — Служба полная. Жалование по первому и второму разряду. Шесть тысяч триста рублей, — взял типографически отпечатанную грамотку из двух блоков, вписал в оба сумму, расписался и зафиксировал печатью.

Далее — другая грамотка:

— По указу Государеву, за службу исправную и строй добротный хлебное жалование усиленное, пятьсот тридцать восемь тонн зерна.

Метрическая система в целом устаканилась. Народ «в голове» привычно мерит мир верстами да пудами, но весь документооборот уже привычного мне вида. Мне — удобно, государству — полезно, а другим придется потерпеть еще десяток лет, пока новые метрики не приживутся в головах.

— Зерна в Мытищах с избытком, — заявил я. — Благодарю Государя за милость великую да щедрость в скудные времена, и прошу у него милости не обременять меня телегами лишними.

Дьяк грамотку откладывать не стал, а записал в ней мои тонны и добавил печать «по воле получателя не выдано».

При помощи ножниц — нашей работы, по госзаказу с другой канцелярией бюрократам Государевым отгружается — он разрезал обе грамотки, протянул мне половину, и пододвинул свои половинки, учетную книгу, перо и чернильницу:

— Распишись, Гелий Далматович.

Я расписался, велел своим людям «делать че хошь, но вечером в Мытищи целиком уйти должны» и с Уразом, Шуйскими, малой дружиной и прилипшим ко мне Никитой пешком отправился «обналичивать» бланк.

Путь неблизкий, на лошадках к казне не допускают, но я доволен — появилась возможность посмотреть, чем дышит Смотр помещиков да бояр попроще. Справа, за заборчиком, как раз Государев дружинник придирчиво осматривает сияющую чистотой кирасу на груди дородного бородатого мужика с сабелькой на поясе и в «трофейном» Византийском шлеме. Участник того самого Похода, получается, часть «коренного» ядра русской армии.

— Мутноваты заклепки-то, — заявил дружинник. — Сыми, окажи милость, — сухо, как и положено, попросил он.

— Муторно сымать, — заявил помещик. — Эвон людей еще сколько, — указал на очередь за своей спиной. — Вишь блестит как — новенький совсем. А заклепки мутны потому что от другой кирасы взяты. Но крепки — сам подергать можешь, а то и сабелькой попробовать.

Ох зря он это! Сразу же видно — отмазывается, и опытные дьяки с дружинниками видят сие еще лучше меня:

— Ничего, сегодня не успеем — завтра досмотрим, — «успокоил» помещика дьяк.

Это правда — за день такую толпу никак не осмотреть, поэтому сегодня «осматриваются» только видные роды и «Цареградское ядро». Считай — торжественно-символический день, а за ним на целую неделю растянется основная работа.

— Сыми, окажи милость, — повторил дружинник. — Али помочь тебе? — усилил вежливой угрозой.

Со сложным выражением лица и при помощи послужильца помещик снял нагрудник, и все увидели потемневшее железо с пятнами ржавчины. Старая, стандартная хитрость — отполировать негодное старье, а получить из казны как за новое.

— По второму разряду, — бесстрастно записал дьяк.

— Добра кираса, просто выглядит неказисто! — опротестовал помещик.

— Распишись, Никита Сергеич, — подвинул дьяк половинки грамоток и учетную книгу.

— Дуболомы! — бурчал помещик, но подписи ставил исправно. — Окромя грамот своих ничего не видят. Да я с Государем на Царьград ходил!

— Все ходили, но кирасы твоей сие не исправит, — снизошел до ответа дьяк. — Далее! — призвал Никиту Сергеича освободить пространство.

Бюрократия!