Обновленный дворец Ивана Васильевича до боли напоминал помесь Зимнего дворца с Домом Правительства из моих времен. Трехэтажный, с высокими окнами, рустовкой и аркадами. Высоченные потолки, широкие коридоры и лестницы, белый камень, мрамор, паркеты, золото, ковровые дорожки и непривычное этим временам обилие света создавало ощущение настоящего величия — ну какой Третий Рим в темных, узких коридорах, где так и хочется пошептаться о нехорошем.

Тронный зал Его Величество изволили иметь на втором этаже, идеально сбалансировав желание сидеть повыше и скромность. На потолке — двенадцать метров! — гигантские люстры, украшенные рубиновым стеклом и привычным набором золота и серебра. Наборный паркет пола выполнены из дуба и ореха, выстлан пополам персидскими и мытищинскими коврами. Вдоль стен — скамьи для бояр. Низенькие, и восседающий на троне Иван Васильевич доминирует на всех уровнях.

Установление дипломатических отношений — важная геополитическая фигня. Особенно важная сейчас, когда над западной частью Евразии сгущаются тучи, а Восток варится в собственном соку — так, как делал это тысячи лет, пока не пришли люди с пушками и своими взглядами на мир.

Общей границы с Китаем у нас сейчас нет, но однажды наши «сибиряки» дойдут до океана. Торговля с Китаем идет в основном через персов, и через Иран же на Русь прибыли китайские послы. Само по себе без пяти минут феномен — в обычной ситуации до северных варваров Поднебесной не было бы никакого дела.

Но сахар…

Но часики…

Но удивительно дешевые и качественные кузнечные изделия…

Но эхо колоссальных геополитических сдвигов…

Короче — какой-то евнух при Дворе счел нужным показать самому Императору Лунцину, представителю династии Мин, уважительное письмо от нашего Ивана. Счел, потому что северные варвары неожиданно предложили разделить сферы влияния и установить границы на ближайшие пятьсот лет. Цифра — внушительная, и даже то, что варварам верить нельзя, не помешало попробовать. Поднебесной мало дела до непролазных северных дебрей, но прямо сейчас она испытывает проблемы с Алтан-ханом, который правит Тумэтским княжеством, объединив под своей рукой многие монгольские времена.

В 1550-м Алтын-хан смог прорваться за Стену и осадить Пекин. Выбили, но набеги продолжаются из года в год. Порой — удачно, порой — разгромно, но богатство Поднебесной манит нищих монголов круче, чем наши керосинки мотыльков. На данный момент ведутся переговоры о мире, но какой мир с кочевниками? Так, временное затишье, нужное для пополнения поголовья бандитов. Конфликт тот же, что и у нас — оседлая жизнь против кочевой.

Отдельного упоминания заслуживает сам Император Лунцин. В отличие от предыдущего, который делами государства почти не интересовался, Лунцин Поднебесной занимается плотно. Настолько, что показавший ему письмо евнух за это явно получит приятные для себя бонусы. Ну а сам Император к тому же заикается, поэтому логично предпочитает говорить поменьше, а думать и слушать — побольше.

Враг моего врага — мой друг на данном этапе работает отлично. Руси нечего делить с Китаем, а монголы — общая боль. Князь Курбский с ребятами Алтын-хана уже сталкивался — постреляли, порубились, и начали торговать, как это обычно и бывает. Сейчас у Руси нет возможности интенсифицировать освоение Сибири, но когда решим вопрос с Третьим Римом, таковые возможности появятся.

Получится замечательно: мы будем давить на монголов с Севера, и им придется сократить количество набегов на Китай. Либо побегут туда с утроенной силой, но это — путевка в один конец. На долгой дистанции монголов мы перемелем, а именно «долгой дистанцией» Китай и увлекается. Пятьсот лет звучит очень заманчиво. Настолько же заманчиво, как понимание — делить нам в эти пятьсот лет будет нечего.

Ох и намучились мы с письмом в Запретный город! Штатных китаеведов у нас нету, поэтому мне пришлось вымучивать из себя все, что я знаю о Китае, а в этом нам помогали выписанные из Ирана специалисты. Задачка стояла архисложная: не обидеть свято верящего в свою исключительность Императора и не уронить при этом лица Руси — ее правитель в исключительность верит не меньше.

Основой стала именно она.

Делегация выглядела внушительно — главный сановник был одет в парчовый халат с вышитым журавлем, символом мудрости и долголетия. Тонколицый, с идеальной осанкой, лет пятидесяти, с роскошной бородой. Рядом — лысый мужик лет сорока с круглым лицом, на котором сидели очки. Поразительно! Надо будет пригласить уважаемого оценить наши наработки в этой области — оказалось сложнее, чем подзорные трубы и бинокли делать.

Кроме пары десятков дипломатов поменьше, присутствует десяток почетной охраны в шелковых «доспехах», с мечами и арбалетами. С ними — толмачи, трое персов, один бывший кочевник и один китаец.

Имеются толмачи и с нашей стороны — те же персы, те же бывшие кочевники и пяток купцов — обильно потеют и нервничают от величины ответственности.

Китайцам чужим правителям кланяться нельзя, поэтому они ограничились уважительным склонением голов.

— Мы, Государь Всея Руси, владыка Третьего Рима, князь Московский, Киевский… — начал зачитывать обновленный титул Висковатый.

Переводчики тихонько переводили.

— … Приветствует посланников Сына Неба, правителя Срединных земель.

Медленно, громко китайский посланник провозгласил:

— Сын Неба счастлив приветствовать Государя Всея Руси! Твое письмо наполнило сердце Сына Неба радостью, и правитель Срединных Земель доволен тем, что на Западном пределе заканчивается многовековая война за древнее наследие угасшей Империи.

В саму формулу уже зашито всё, что нужно — у нас тут типа свои, варварские разборки на краю мира, а Лунцин дает понять, что не лез и не полезет — Китаю все это совершенно безразлично.

— Сын Неба рад и тому, что на Закате Земли ныне появился Хранитель Порядка, который мыслит так же долго, как и мы.

Ага, теперь у нас тут чуть ли не прямой подряд от Сына Неба на «хранение порядка». Удобно для китайской стороны и не менее удобно для нас — не сомнительной и рационально бесполезной на данном этапе «крышей» китайской, а тем, что «желтые люди не знают, где истинная середина мира». Вроде бы все всех пытаются обмануть, а хорошо от этого обеим сторонам.

Далее произошел обмен подарками. Прежде всего — чумовой красоты тубус с личным письмом Луцина нашему Ивану Васильевичу. Перевод прилагается. Самому Государю это письмецо до одного места, но нашим купцам на Шелковом пути сильно поможет договариваться, как бы выделив их в отдельную категорию контрагентов.

Фарфоровый сервиз — каноничный, не наши «новоделы», хотя лично я разницы не вижу — фарфор и есть фарфор. Конечно же чай — двух видов, черный и зеленый. Ну и шелк — в рулонах, много, качество понятно какое.

Мы в ответ подарили большие напольные часы, украшенные золотом, серебром и рубиновым стеклом. Регламент позволил вынести часы так, чтобы аккурат к моменту завершения любования оными выглянула механическая кукушку:

— Ку-ку!

Гости удивились, бояре разулыбались.

Дальше — комплект булатных сабель с золотой насечкой и гербом Палеологов. Сверху — большая и подробная (насколько это вообще возможно) карта Евразии, где цветных пятен всего два — Русь и Китай, а между ними лишенные опознавательных знаков горы, степи и реки. Обозначены только торговые пути — нынешние одним цветом, будущие, через Сибирь, другим.

Персонально для императора — здоровенная сахарная голова. К ней — прянички медовые, с печатями в виде китайских иероглифов «мир» и «торговля». Зачерствеют за время пути до уровня камня, но посмотреть-полюбоваться сгодится.

Теперь можно немного поговорить о деле:

— Великий Государь, ты пишешь о пятистах лет, — задал вопрос посол. — Вспомнят ли этот день твои внуки и правнуки?

Глядя на гостей, Государь усмехнулся:

— Я строю не для внуков. Я строю для вечности. Если твой Император сделает то же, ни один варвар не посмеет нарушить наш мир.

Ну и хорошо, с Востоком как будто разобрались, а значит можно со спокойной душой разбираться с Западом.

* * *

Шло время, спорились дела. К 1571-му году на Руси завелась первая работающая электрическая лампочка, которая Государю очень понравилась. Даже портрет изготовили, где Его Величество изволят любоваться научным прорывом. Плана глобальной электрификации у нас, очевидно, нет, но Академия наук одним только этим подтвердила свое право на существование и бюджеты.

Но сегодня не радовали ни лампочки, ни другие мегапроекты, ни даже Папская булла, красиво звучащая на латыни как Bulla apostolica, в которой заклеймил меня Антихристом. Маски сняты, но неизбежная война от этого не стала более неизбежной.

Сегодня, 28 августа 1571 года, умер Дворецкий всея Руси, Данила Романович Захарьин-Юрьев. Тяжело ему было последние годы, но — как-то держался. В начале лета слег, почти не приходил в сознание, мучался, и, когда сделал свой последний вздох, мы — прости, Господи! — были даже рады.

Хорошо жил Данила, и то, как плохо он умирал, портило картину и раздражало остальных, напоминая о том, как короток человеческий век и о том, что смерть уравнивает всех.

На дворе Захарьиных царили суета, подавленная атмосфера и женская, горестная многоголосица. Плачут все, от мала до велика. Мужики держатся — даже потерявший брата Никита. Лицо чернее тучи, но держит лицо — он теперь старший представитель рода, ему положено.

Мы сидели в кабинете Данилы вдвоем — я и Иван Васильевич. Государь — в хозяйском кресле, за столом, а я копался в шкафах, собирая как бы совершенно секретные документы. Да, можно поручить кому попроще, но мне интересно — вдруг замечу чего?

— Знаешь, он ведь меня маленького нянчил, — с грустной улыбкой на лице поделился Иван Васильевич. — За всех сразу мне Данила был — за отца, за брата, за родича. Не льстил, не крал, не предавал. Столько лет… — вздохнул. — Как мы без него теперь?

— Меня понянчить не успел, зато против всей Степи повоевать рука об руку успели, — улыбнулся я. — Он уже тогда с жизнью прощался, а гляди — восемнадцать лет с тех пор протянул. И каких лет!

— Великих лет! — согласился Государь. — Великолепнейших лет! — поднялся со стула, прошелестев бархатом одежд, широко мне улыбнулся. — Лет, коих Русь никогда не видывала!

— И Слава Богу, — подытожил я. — О, помню это дело, — показал Государю папку «О разграблении средств на поставках огневого припаса. Том 4. 1556 год».

— Аки падальщик ковыряешься, — обиделся Царь.

— Прости, Государь, — вздохнув, я положил папку. — Что-то я в самом деле.

— Вошь бумажная, — продолжил сердиться Иван Васильевич.

— И Слава Богу, — перекрестился я. — Просто бумаги сии — продолжение Данилы нашего.

Пожевав губами, Иван Васильевич устыдился и перекрестился:

— Прости, Данила, за «падаль» мою.

— И вот это — продолжение, — я поднял со специальной, мраморно-золотой подставки, протез, который Данила последние полгода почти не носил от слабости.

Версия 4.0, легкая, бесшумная, хваткая — почти идеал.

— Знаешь, я когда на Русь попал, страшно было, — признался я Государю проводя пальцами по механизму. — Но люди Божии рядом, мастеровые, люд посадский… Все они меня как своего приняли. Не сразу, но — приняли. И я их принял, а вместе с ними — всю Русь. Всем сердцем принял, — улыбнулся, поднял глаза на Ивана Васильевича. — А потом Данила приехал. Я тогда в мешковине да чоботах ходил, а он — с дружиною огромной, при стягах да музыкантах. Люд посадский рты от этакого гостя раскрыл, — рассмеялся. — А мне — страшно было. А ну как Государь меня удавить от греха подальше захочет?

— И хотел, — хохотнул Иван Васильевич. — Война с татарвой идет, Казань взял, сбираюсь до Астрахани, англичане приплыли, дела государственные валом прут, а тут приходит ко мне Макарий и нашептывает, мол, в монастыре у нас не абы кто гостит, а брат мой кровный.

— Я бы удавил на твоем месте, — признался я. — Прости, Господи, — перекрестился.

Государь рассмеялся, отошел к высокой арке окна и прислонился к подоконнику. Сложив на груди руки, он посмотрел на меня с высоты с высоты своего роста:

— Поэтому, Гелий, ты и не Царь.

— Слава Богу, — от всей души перекрестился я. — Поговорили мы тогда с Данилой, диковины мои посмотрел.

— Печки дивные привез, — кивнул Иван Васильевич. — И знаешь, что о тебе сказал?

Я покачал головой.

— «Грек, но свой».

Я рассмеялся:

— Мне тож говорил.

— С Девлеткой — это Данила придумал, — поделился Царь.

Провокацию в виде моей помолвки.

— Хитро придумал, — не обиделся я. — Хорошо получилось. А главное — своей головой за сие поехал отвечать.

— Совестился очень, — продолжил Государь. — Вот и поехал.

— Государственного ума был муж, — вздохнул я. — И воин.

— Такой, что уже и не будет, — вздохнул Иван Васильевич.

— Не будет, — согласился я. — Обновляется Русь. Впервые в истории — системно, на всех уровнях сразу.

— Да знаю, — отмахнулся Иван Васильевич. — Благостно сие, крепнем. Да только куда взгляд ни кинь — не люди там. Людишки.

— Человек смертен, — пожал я плечами. — Мелкое звено великой цепи. Важно — то, что он после себя оставит. Патриарх сменится, а Патриархат останется. Дворецкий умер, а Двор — остался. Институции.

— Институции, — вздохнул Царь. — Все-таки вошь ты бумажная, Гелий.

— И Слава Богу, — с улыбкой перекрестился я.

В дверь осторожно поскреблись.

— Чего? — буркнул на нее Царь.

— Готово все, Государь, — ответила дверь.

— Тяжко на душе, — признался Иван Васильевич, сняв шапочку с головы.

— Тяжко, — согласился я. — Совсем-совсем немножко Данила до конца не дожил.

— Это какого конца? — подозрительно спросил Государь.

— Конца Европы конечно! — удивленно развел я руками.

Хмыкнув, Иван Васильевич вернул на голову сакральный атрибут и изволил лично открыть дверь кабинета. Я прихватил папку «порохового дела» и пошел за Царем. Нас окружила дружина, и мы по широкому, ярко освещенному утренним светом из высоких окон коридору пошли к лестнице на первый этаж.

— Давненько я у Данилы в гостях не был, — смотрел на картины, гобелены и подсвечники Иван Васильевич. — Годин этак семь. Тогда терем был, да тесный, а нынче — эвон какой дворец.

— Иные тож дворцы строят, — поддержал я.

— Видал, — кивнул Государь и ухмыльнулся. — Татарва-то не придет боле — чего ж не строить? Пущай резвятся — Царь дозволяет.

На первом этаже царила скорбь. Плачь слуг и женщин, растерянность и непонимание детей, запах ели и ладана. Перекрестившись, я подошел к гробу.

Данила лежал румяный, с аккуратно уложенными седыми волосами и бородой. Смерть словно омолодила его — ушли морщины, разгладилась жесткая складка меж бровей. Он выглядел так, будто задремал после сытного обеда, а не встретил свой последний час в муках и беспамятстве.

Гроб был дубовый, внутри обит алым бархатом, снаружи — вишнёвым. Серебряные скобы и ручки тускло поблескивали в свете свечей. В изголовье лежала его боярская, такая смешная раньше и больно откликнувшаяся в груди сейчас шапка, на груди меч, тот самый, с которым он стоял на стенах монастыря восемнадцать лет назад. На Даниле — подаренный Государем цареградский парадный кафтан, расшитый золотом, который он так любил и надевал лишь по великим праздникам. На пальцах левой руки, там, где остались целы три пальца — перстни с родовыми печатями.

Перекрестившись снова, я наклонился над гробом и прошептал:

— Прости улыбки наши с Государем, Данила. Сам видишь — от любви к тебе они. Прощай, старый друг. Спасибо за все.

Поцеловав Данилу в лоб через тканевую ленту, я выпрямился и сморгнул выступившие слезы. Последним попрощался Государь. Долго что-то шептал Даниле, плакал, целовал мертвое лицо и руки. Выпрямившись, он дал отмашку.

— Подымай, — глухо сказал просидевший у гроба всю ночь Никита.

Четверка дружинников взялась за ручки, и в тот же миг двор Захарьиных взорвался плачем. Бабы завыли в голос, рванулись к гробу, но цепь дружинников держала крепко. Детей подхватили на руки. Старухи, опираясь на клюки, тянули вперед скрюченные пальцы, будто пытаясь удержать Данилу на земле еще немного.

Вырвавшись из рук снох, жена Данилы бросилась к гробу с рвущим душу:

— На кого же ты нас поки-и-инул!..

Никита стоял у гроба, бледный, как полотно, и сжимал кулаки. Государь обернулся на женский крик, шагнул к вдове, взял за руку:

— Не кричи, матушка — слышит нас Данила.

— Верни, Государь! — зарыдав, она упала и принялась целовать сапоги Ивану Васильевичу. — Верни Данилу моего! Попроси у Господа! Ты — помазанник, тебя послушает!

Я сглотнул ком.

Шагнув назад, Иван Васильевич рывком поднял ее на ноги, грозно велев:

— Встань, матушка! Не позорь Данилу! — и мягко добавил. — Как же я у Господа попрошу, если Он его к себе и призвал?

Снохи от греха подальше с поклонами увели вдову от гроба, и Никита махнул рукой. Ворота открылись, солнце ударило в глаза, и высыпавшая на улицы, тихо крестящаяся и кланяющаяся Москва провожала своего Дворецкого в путь последним поклоном.