1565 год Русь встречала шумно. Без особого повода — просто могла себе позволить: Царь — на троне, бояре злобствуют в меру, экономика стабильно прекрасна (по средневековым меркам), а значит можно и погулять!

Колокольный звон наполнял душу радостью, солнышко с безоблачного неба грело еще совсем по-летнему, улицы были полны местного и приехавшего люда, а вечером по всей Москве зажгут новенькие керосиновые лампы, от греха подальше упакованные в кованые частые решетки. Ну как «по всей» — в центре и немножко вдоль улиц по окраинам.

— А в Мытищах-то везде горит, — чисто по-родственному подколол я Царя.

— Мытищи твои в ладошке уместить можно, — парировал он.

Иван Васильевич стоял на помосте, широко расставив ноги, и довольно оглядывал Красную площадь. Вокруг шумела, пела и гуляла Москва — сытая, уверенная в себе, знающая, что и этот год пройдет хорошо.

Государь вернулся в начале зимы 1563-го года. Вернулся в целом победителем, потому что на Киевщине к моменту его ухода ни одного серьезного очага сопротивления не осталось — так, разбойники да те, кому уже деваться некуда из-за обилия грехов на душе.

Ну а нынче додавили уже всех, кто еще помнил, почему вообще началась суета, и остались там только стандартные уголовники, которых хватает везде в мире. Давятся в штатном порядке, малыми обученными силами — так же, как на землях бывшей Речи Посполитой. И так же, как у нас здесь — не в Москве с Мытищами, где лиходеев уже лет пять не видали, а на Руси в целом.

Только что мы провели большой молебен в Успенском соборе, а теперь нужно провести торжественный здесь, снаружи.

— Благодарни суще недостойны раби Твои, Господи… — пело духовенство и желающие гражданские тропарь индикта.

Я — среди «желающих», а рядом, взяв меня за руку, подпевает почти шестилетний Андрюшка. Пел и Государь — от души, закрыв глаза и направив их к небу. Дальше Патриарх почитал нужные фрагменты из Луки. Затем — гвоздь программы, молебен о Царе, воинстве и всей Святой Руси. Народ крестится, плачет и радуется, ибо ничем иным кроме как личным приглядом Господа за Оплотом своим объяснить «золотой век» не может. И хорошо — не надо мне тут материалистов, особенно — материалистов с классовым мышлением.

— Благочестивому, христолюбивому, Богом венчанному Великому Государю Царю и Великому Князи Иоанну Васильевичу, всея Великия и Малыя и Белыя Руси Самодержцу — многая лета! — «зарядил» Патриарх.

— Многая лета! Многая лета! Многая лета! — прокричали мы всей площадью, вторя Патриарху.

Это — поздравления Государю от духовенства. Теперь — бояре, начиная с меня:

— Многая лета, Государь!

— Многая лета! — старательно повторил Андрюшка.

Дальше — «избранники», главы приказов (те, у кого еще осталась боярская кровь в жилах) и воинская верхушка. За ними — главы приказов и начальство из простолюдинов. В конце — пяток виднейших купцов, включая Строганова. Ух и много они сил и денег потратили, чтобы выйти на помост на короткую минуту и пожелать самому Государю:

— Многая лета!

Иван Васильевич благожелательно покивал головой и шагнул вперед. Жахнув о помост навершием посоха, он моментально заставил толпу замолчать и заговорил сам:

— Любо мне видеть люд Православный сытым да довольным!

Он сделал паузу, которую толпа заполнила ликованием — ей тоже нравится быть сытой и довольной.

— Возблагодарим Господа нашего, яко сподобил нас дожити до нового лета в здравии и мире!

Еще волна ликования.

— Суровые испытания послал Руси Святой Господь. Многая лета земля скудна была, а зима — сурова. Ныне — поглядите вокруг, на солнышко теплое, на урожай обильный! Стало быть крепки мы в Вере оказались, и словом да делом доказали сие!

Львиная доля собравшихся здесь людей суровых испытаний на себе из-за грамотных действий государства и одного конкретного грека не почувствовала, но все равно порадовалась тому, что они — позади.

И впрямь теплеет.

— За то, что испытал нас и принял чистыми да в Вере крепкими, слава и хвала Господу нашему!

Толпа перекрестилась вслед за Царем и нами. Немного помолчав, Государь посуровел и принялся лязгать сталью в голосе:

— А тем, кто супротив земли Русской зло замышляет, кто точит на наше зубы — знайте! Рука Господня и меч наш крепче, чем ранее! Не дрогнем! Не отступим! Кто с Крестом и правдою к нам придет — тому честь и милость. Кто с изменой и лукавством, тому — кара. А кто с мечом придет, от меча и погибнет!

Сигнал внешнему врагу и его добровольным или случайным помощникам внутри.

Далее Государь смягчил тон:

— Вы же, люди русские, люди Православные, трудитесь честно да Веру держите крепко. Тогда и год новый будет нам в радость, а земля наша будет в силе и славе, — он поднял руку и благословил народ. — С Богом — за Святую Русь! Многая лета всем вам!

— Многая лета Государю!!! — казалось, на весь мир закричала толпа.

Благостно.

* * *

Спустя месяц мы узнали о том, что актуальный Папа Римский, Пий IV, умудрился помереть аккурат первого сентября. Так-то давно болел и был стар, но к окончанию жизни разжирел сверх меры, плотно подсев на сахарок. Так-то в Европе он был и без меня, и Папа его себе позволить мог, но дело-то не в самом продукте, а в том, как его применяют. Кулинарные книги с печатью моих типографий — бестселлер номер один в мире уже много лет. Не смог со грехом чревоугодия совладать Пий, вот и умер, подорвав диабетом и без того не шибко обильное здоровье.

А за неделю до его смерти в Европе случилась удивительная для Средневековья беда — грянул дефолт. Буквально — все крупные монархи единовременно сговорились и перестали выплачивать свои долги банкам и частным лицам. Проценты по кредитам от этого взлетели в небеса, ряд банков разорился, и мощная инфляционная спираль начала закручиваться не по дням, а по часам. Да, серебро из Америки едет, но его даже проценты по займам Корон покрыть не хватало.

С дистанции большие процессы отслеживать удобнее, поэтому, получив такие удивительные новости, я дал себе сутки подумать, додумался до самого термина «дефолт» и выпал в осадок — я как-то даже не думал, что в Средние века дефолты уже существуют.

На вторые сутки я приехал в Москву и собрал всех, кто хоть че-то понимает в макроэкономике, в том числе — профильных иностранных специалистов. Поговорили, подумали, посмотрели бумаги и пришли к еще более удивительному выводу — по цифрам дефолт должен был случиться минимум лет пять назад, но Короны брали кредиты в моей конторке и покрывали ими внутриевропейские займы. С одной стороны — я нечаянно помог на несколько лет отсрочить крах. С другой — без меня дефолты бы шли по очереди, с задержкой, и урон от них был бы меньше. А так — рухнуло сразу все и крайне мощно. Экономика — будучи сущностью почти эфемерной, распределенной по всем без исключения жителям планеты, она все-таки вполне материальная сила, работающая по определенным правилам. Одно из них — кризисы неизбежны, и каждая удачная попытка стабилизации прямо сейчас оборачивается кратно большими проблемами в будущем.

Проблемами в том числе и для меня — внешние займы монархи выплачивать отказались принципиально, заодно запретив это делать тем, кто мог. Это кризис только усилило, но у королей-то мяса на столе меньше не станет, а на быдло им плевать. Обоснование — то самое, давно витавшее в воздухе, но сформулированное только сейчас — во всех бедах Европы виновата Русь, которая стала оплотом не Веры истинной, но Антихриста. Меня, то есть.

Смерть Папы на это легла просто изумительно. «Белую смерть Антихрист привез, и даже сам Папа пал ее жертвой». Сахар и продукты из него (мед — исключение) теперь в Европе под строгим религиозным запретом — вплоть до отречения от Церкви за щепотку сахара в кармане. О торговле и говорить нечего — под страхом смертной казни запрещена.

Неизбежность — вот, что вело меня чуть ли не с самого начала этой жизни. Знал, что так будет, но ничего не делать я просто не мог. Пёс с ним — исторический процесс цикличен, и воевать Руси приходилось бы гораздо больше и большей ценой — вплоть до «оскудения» и Смуты. Европейские крестьяне мрут, торговцы — разоряются и тоже мрут, но для меня это, прости-Господи, более приемлемая цена. Я — русский, и русичей люблю так, что хочется обнять и плакать.

* * *

Дирижабль летел в паре метров над полем. Андрюшка и Василий — шестилетний сын моего управляющего Клима — с веселым визгом налегали на педали пропеллера. Мы с управляющем сидели на скамейке за их спинами и наслаждались остатками теплых деньков. Бабье лето, поле под нами с высоты похоже на плотно поросшее кувшинками и тиной болото — свёкла. До самого горизонта, во все стороны — урожай 1568 года будет восхитительным, и ныне избыточные мощности сахарного заводика наконец-то будут нагружены.

Клим за прошедшие годы внешне не больно-то изменился за прошедшие годы: борода и усы скрывают морщины, седеть еще рано, но манера держаться и походка изменились решительно. Мечта Клима, вернуть роду Телепнёвых богатство и процветание, сбылась — он правая рука второго человека на Руси, у него много земель, а жену он взял из рода Морозовых. Василий — четвертый их ребенок, младшенький.

Вокруг суетились слуги и технический персонал — никто же не будет доверять детям на самом деле управлять такой опасной штукой.

Мы пролетели над полем, над узкой дорогой между ним и вторым и поплыли дальше. На этом поле уборка свеклы была в самом разгаре, и работники почти не обращали на нас внимания, только втягивали головы в плечи, когда мы проплывали прямо над ними — детям это очень нравилось.

— Раньше блохами перепуганными от леталок разбегались, а теперь — вон, привыкли, — заметил Клим.

— Ох, привыкли, — улыбнулся я. — Ниче, еще есть чем удивить.

На чудеснейшее чудо смотреть летим, на дальний полигон номер один.

— Не воин Василий, — со смешанными чувствами заметил Клим.

— Старший зато мечом и пищалью орудует — мое почтение, — утешил его я и поделился в ответ. — Я Андрюшке, когда мечом работать учу, даю устать так, чтобы прямо на ристалище уснул, — смущенно улыбнулся. — Он меч потихоньку ненавидеть начинает, хочет со мной в кабинете сидеть. За него выбираю, но плохо разве?

— Хорошо, — оценил Клим. — Ежели будущий хозяин Мытищ — многия тебе лета, Гелий Далматович, — перекрестился. — По дальним краям с сабелькой гарцевать будет, оскудеют они. Василий — умный, и спасибо тебе, Гелий Далматович, что с Андреем Гелиевичем дружбу водить дозволяешь.

— У нас с тобой добрая связка получилась, — улыбнулся я. — Бог даст — воспроизведется.

— И масштабируется, — улыбнулся Клим и признался. — Тревожно как-то, Гелий Далматович. Не за Ваську с Андреем Гелиевичем, их-то добро научим, а за иных. Тех, кто придется после.

— Тяжелые времена рождают сильных людей. Сильные люди выцарапывают у мира хорошие времена. Хорошие времена рождают слабых людей. Слабые люди порождают тяжелые времена, — ответил я.

Управляющий задумался и принялся смотреть на Василия.

— Да кручинься, Клим, — толкнул я его локтем в плечо. — Это — неизбежность. Единственное, что мы можем сделать — и уже делаем — создать запас прочности. Тогда «худые времена», которые наступят, будут казаться такими только потомкам. Они заставят их шевелиться, но мы с тобой будем приглядывать за ними с ласковой усмешкой — настоящих скудных времен они не видели и не увидят, потому что мы подняли базис, нижнюю точку «худобы».

— Понимаю тебя, Гелий Далматович, — выдавил улыбку управляющий.

Зеленое море ботвы впереди расступилось, сменилось перепаханной границей, а за ней — большая, укатанная поляна, окруженная заборчиком. В дальнем краю — тройка больших цехов. Перед правым — старательно разбитая грунтовка, в которой выкопали большие ямы, налили лужи и поставили препятствия — телегу, мешки с землей и кусок частокола.

Из цехов при нашем появлении посыпался народ. Мы неспеша переползли через заборчик, пролетели над кланяющимися людьми, мы с Климом велели детям перестать крутить, что они с сожалением и сделали, и технический персонал сбросил вниз веревку. Ее подхватили, привязали к грузу-телеге, мужики убавили обороты в горелке, и мы опустились к земле. Спустившись по установленной слугами лесенке, направились к кланяющемуся коллективу ученых во главе с православным татарином Юсуфом.

— Ну что, мудрецы, как настроение? — спросил я.

Настроение было великолепным — за сегодняшним днем стоят годы упорного труда, тонны слитого в никуда сырья, немножко аварий — в том числе со смертельным исходом — а главное: всепоглощающее желание конструкторов помочь своему, истинному Риму, победить фальшивый. Ситуация еще лет двадцать назад почти непредставимая, но сейчас уже никто и не удивляется. Изменилась Русь. Изменилось мировоззрение ее жителей.

— Велите начинать, Гелий Далматович? — поклонился Юсуф.

— Начинайте, — дал я отмашку и повел своих чуть правее, в лишенную задней стены «будку» из толстых бревен с тонкими смотровыми щелями на уровне глаз.

Мало ли.

В цеху уже тарахтело. Башковитая братия забежала внутрь, открыла ворота.

— Пап, а что там? — спросил Андрюшка.

— Увидишь, — с улыбкой положил я ему руку на плечо.

Грохот усилился, добавился лязг. Из ворот в небо вылетела струйка пара. Дальше — душераздирающий скрежет, до боли напомнивший мне переключение передачи в стареньком тракторе.

Ученые посыпались из ворот в обратную сторону, и в пятно падающего внутрь цеха света медленно въехало ОНО.

— Хм, — пожевал губами Клим.

Андрюшка ахнул. Васька попятился и вцепился в отцовскую руку.

Стальной куб на колесах выехал на дорогу. В бортах — тонкие щели бойниц. С лязгом, грохотом и скрежетом, заставляющими часть зрителей закрывать уши и обильно креститься, и не забывая солидно попыхивать выхлопной трубой, прототип медленно выехал на дорогу, чудовищно медленно развернулся и поехал по «полосе препятствий». С километр в час скорость где-то?

— Папа, черепаха! — заявил Андрюшка.

Зоопарк с экзотическими зверями в Москве уже давненько есть.

— Пожалуй, черепаха, — согласился я.

В документах вместо названия код (секретность), но рабочим я планировал «железный таран». Но «Черепаха» будет лучше и понятнее.

Метр, другой. Высокие колеса погрузились в лужу, «черепаху» качнуло, заскрипели рессоры. Прототип выдержал с честью, выбрался из лужи, проехал по сухим колдобинам, отбойником спереди растолкал мешки с землей и с треском вгрызся в частокол, проложив себе через него путь. Остановившись, развернулся на месте, рёв двигателя стих, лязг прекратился, и наступила тишина.

— А где? — не понял я, потому что по плану экипаж должен был выйти и доложить. — Непорядок. Открыть, бережно достать! — указал слугам и дружине.

— Угорели, может? — предположил Клим. — Почитай в котле стальном сидят, варятся.

Улыбнувшись аналогии, я пожал плечами:

— Дым на улицу выходит исправно, но может и впрямь просочилось внутрь. Идем — не рванет уже.

Взяв сына за руку, я пошел к «черепахе», которую окружили люди. Люк — сверху, его открыли в момент, когда мы подошли.

— Э! — крикнул в него дружинник.

— Не можем мы в таком виде срамном пред очи Гелия Далматовича предстать! — раздался в ответ слабый голос Юсуфа.

— Вылазь! — велел я.

Из люка медленно, дрожа руками, выбрался закопченный, потный, испачканные недопереваренным обедом Юсуф. Сделав пару неуверенных шагов по крыше, он мешком свалился на землю возле моих ног:

— Слабы мы оказались, Гелий Далматович! Не вели казнить! Не из злобы или непочтения…

— Да понял я, — перебил я его. — Трясет, воняет, оглушает, качает.

— Истинно так, Гелий Далматович!

— Найди пока кого покрепче, через неделю «Черепаху» нашу Царю будем показывать, — велел я ему. — А параллельно — думайте, как сделать так, чтобы экипаж в блевотине не утонул. Ну и с ушами что-то придумать надо, типа шапки, которая уши от грохота прикрывает.

«Шлемофон».

— Ну а так — поздравляю тебя и людей твоих, Юсуф, — продолжил я. — Таран железный работает. Клепайте еще. Клим, пригляди, чтобы всего хватало.

— Пригляжу, Гелий Далматович, — не доверяя памяти, управляющий достал из сумы блокнот и карандаш.

Так и не прижились карманы. Точнее — прижились бы, но Иван свет Васильевич с оными людям пару раз показаться не захотел.

— Все тогда, занимайтесь, — решил я и повернулся к Андрею. — А нам в Москву собираться пора.

— Папа, можно на черепахе покататься?

— Пока нельзя, — улыбнулся я.

Котел железный, что с него взять?