По пути в Москву мы остановились отдохнуть и покушать в трактире. К нему уже в мое отсутствие пристроили второй этаж с вип-залом, поэтому мы с Данилой не мешали другим гостям, а они — не мешали нам. Я заказал щи из квашеной капусты с говядиной с натертыми чесноком пампушками, а Данила — уху из судака с лепешкой из тандыра. Супчик ушел в желудки быстро и в молчании — проголодались — а после, подумав над меню, Данила заказал новинку. Она же — самый дорогой пункт в меню.

Если бы кто-то из времен хотя бы СССР увидел, что самое дорогое блюда являет собой батон мытищинского производства колбасы по «Докторскому» рецепту, которую официант сервирует на расстеленной на стол газете, он бы выпал в осадок до конца дней своих, в XVI веке газета без всякой колбасы стоит очень дорого, а ежели с ней… Не только экзотика оценивается, но и объективная себестоимость.

— Ишь ты… — со смешенными чувствами наблюдал Данила за сервировкой. — Плата аки за диво дивное, а даже блюда серебряного не оказалось.

— Не дивно разве? — улыбнулся я.

— Пожалуй, дивно, — решил Данила.

— К тому же мы видим только краешек «дива», — продолжил я. — Для этакого блюда нужны типография газетная и наша паровая мясокрутка. Дичь смалывает так, что на языке тает.

Данила попробовал колбаску и пожал плечами:

— Мягко и тает, но как-то… — покачал трехпалой рукой.

— Вот так попробуй, — предложил я, положил ломоть колбасы на хлеб, откусил и тут же заел маленьким свежим огурчиком.

Первые парники урожай уже дали.

Данила повторил, пожевал, сверкнул глазами и впихнул в рот остатки, сразу же взявшись собирать второй бутерброд.

Наевшись и взяв «на вынос», в дорожку, лесной земляники — тоже уже пошла — мы поехали дальше, и Данила внял моему приглашению пересесть уже с телег (пусть и подрессоренных) на «конку». Пересели. Вагончик первого класса роскошью не блещет, но в нем чисто, светло, а мягкие кресла под задницами почти не трясутся.

— Как в клетушке, — чисто из принципа заметил Данила.

— В ливень ты бы иначе решил, — парировал я. — Было бы «как в избе на колесах».

— А я дождь по конке ездил, — ухмыльнулся Данила в бороду.

— Каждому свое, — улыбнулся я.

Москва даже в эти времена огромна, и перестраивать ее будут еще наши внуки. Но северо-восточная ее сторона — та, которая лет через десять сольется с Мытищами в одну большую агломерацию — вызвала удивление даже у меня. Не высотки, конечно, и «будущим» я это назвать по своим меркам не могу, но застройка до боли похожа на имперскую: симпатичные каменные домики в один-два этажа с деревянными пристройками, ладные, выложенные булыжником дороги и ровные ряды керосиновых фонарей. Ближе к центру улицы становятся, как ни парадоксально, похуже, но в районе Китай-города, с поправкой на укрепления, снова становится красиво — белый камень, новые здания с колоннами, подновленные храмы. Вот теперь вижу — не зря Третьим Римом зовемся!

Конка кончается на окраине Китай-города. Здесь выстроен симпатичный вокзальчик для пассажиров, несколько крупных складов для товаропотока и конюшни. Я заглянул в каморку начальника этого края конки — перепугался сильно, и еще в поклоне начал доставать учетные ведомости — и спросил, как идут дела. Дела шли отлично — заполняемость регулярных рейсов пассажирами и грузами почти стопроцентная. Если так и дальше пойдет, через пару лет окупим первую ветку и начнем окупать вторую, которая сейчас готова на треть. Вдвоем самих себя окупать будет сподручнее.

Академия стояла поодаль. Фасад недавно белили, поэтому трехэтажный, вполне античной архитектуры особняк с колоннами и большими окнами радовал глаз. Данила отправлял вперед гонца, поэтому на крыльце выстроились все сотрудники Академии. Чуть больше трех десятков пока, до полноценного НИИ далеко, но для начала очень даже неплохо — особенно если правду Данила мне рассказал, а не пересказанные кем-то байки.

На лицах ученых были страх и надежда. Молодые, не больно-то в свою пользу верящие из-за колоссальной машины Мытищ, они стояли и смотрели, как мы подходим к крыльцу. Страх — на лицах тех, кто решил, что сейчас я в порыве ревности велю сварить всех в масле. Надежда — у остальных, и их — меньше.

Мы с Данилой подошли, люд нас поприветствовал и исторг из своего коллективного организма Юрия Владимировича, тридцатидевятилетнего — он тут самый старший — главы Академии Наук. Бывший приказной дьяк своему назначению не рад, потому что ни статусом, ни барышами не пахнет, но, как и положено смиренному христианину, крест несет не шибко много жалуясь. Сам Юрий Владимирович образование имеет, но, очевидно, сидит здесь чисто для администрирования.

— Как себя чувствует отечественная наука? — спросил я, когда мы поднялись на крылечко и вошли светлое, украшенное позолотой и коврами, фойе.

— Слава Богу, не перемерзли за зиму, — перекрестился Юрий. — Дров меньше привезли, чем уговорено было. Хотел я пожаловаться, но убоялся казначеев беспокоить.

— Ах ты, шельма! — начал стремительно багроветь и увеличивать громкость Данила. — Я же сам возы с бумагами проверял!

Юрий Владимирович моментально упал лицом в пол:

— Не вини казнить!

— Казни-и-ить? — нехорошо пророкотал Данила. — Да тебя, пса шелудивого, за то что ученый люд в алчности своей морозишь не казнить, тебя на куски заживо порубить мало!

Ученые замерли сусликами, побледнели лицами и начали аккуратно смещаться в темные уголки, подальше от нах нехорошо подставившегося Юрия.

— Тебя Государь лично сюда сажал! — напомнил дворецкий. — Дабы холил ты и лелеял тех, кто поведет Святую Русь в светлое будущее, а ты — дровишками приторговываешь?

— Не так все было, Данила Романович! Клянусь — меньше нужного привезли! — сделал Юрий еще хуже.

— Стало быть — я вру? — взревел Данила. — Стало быть — за возом дровяным уследить не могу⁈ А ну-ка пса этого в яму! — махнул дружинникам. — В бумагах и дровах изыскание учинить, а за ним — суд! Сам проверю!

Пытающегося оправдываться горе-администратора утащили, и в фойе повисла гнетущая тишина.

— Вот ты к диковине веди! — ткнул Данила пальцем в самого бородатого.

Тот подпрыгнул, перекрестился и отвесил поклон.

— Как звать? — уже спокойнее спросил дворецкий.

— Василием, Данила Романовыч. Георгия сын.

— Веди, Васька, — велел Данила.

Не думаю, что без неосторожной жалобы Юрия на самого себя я бы заметил неладное, но… Как будто ковров на полу меньше, как будто гобелены висят не совсем те, которые согласовывались, как будто — да — часть помещений потемнела и потрескалась: зимой плохо топили, копилась влага, штукатурка деградировала. Не думаю, что прав на сто процентов, но некоторый распил виден невооруженным глазом.

Прототип ждал нас в большом зале в правом крыле первого этажа. Стоял на столе и выглядел ничуть не лучше наших ранних паровиков — колесо с ручкой, обмотанный медной проволокой вал и да металлических контакта, разведенных в стороны. Магниты закреплены неровно, но достаточно и того, что местные работники прототип собрать смогли, а мои — нет, хотя у последних ресурсов и кадров было больше. Подумаю над мотивацией, в основном негативного свойства — зажрались мои мудрецы, обленились, а здешние в холоде и голоде (ладно, не голодали — по рожам видно) прыгнули на пару веков вперед.

Василий взялся за ручку сам и начал крутить. Сначала — медленно, потом быстрее. Между контактов мелькнула короткая, злая искра. За ней — следующая, и следующая. По комнате разливался запах озона, проволока начала краснеть.

— Оно? — повернулся ко мне Данила.

— Оно, — подтвердил я. — Достаточно, Василий, — остановил «динамо-машину». — Кто работал над сим? — указал на прототип.

Василий сделал символический шажок на месте, а ученые почти вытолкнули из строя еще шестерых «преступников». Напуганы сильно.

— По пятьдесят рублей каждому, — распорядился я. — Вы семеро теперь — особый, разрядов рукотворных, отдел Академии Наук. Василий — ты главный. На изыскания отделу вашему жалую пятьсот рублей в год. Ты, Василий, главный, поэтому с тебя и спрошу, куда деньги тратили.

— Спасибо за милость великую, Гелий Далматович! — поклонился он, а следом поклонился его новорожденный отдел.

— А погоди-ка, — влез Данила. — Спытать толком надо. Ванька, ну-ка ворюгу обратно веди, пущай жизнью своей паскудной искупает.

Юрия было не жаль, хоть и нужно по-хорошему суда подождать, но жаль было прототип и само электричество — скажут потом, что русские, как только «разряд рукотворный» изобрели, первым делом принялись им людей убивать.

Поговорив с Данилой, я добился понимания, и испытание провели на стареньком козле.

— Высокотехнологично рогатый помер, прости-Господи, — перекрестился я и быстро пошел на выход, чтобы не провонять паленой шерстью.

* * *

Как нынче живет среднестатистический житель Руси? Не секрет — живет он тяжелым трудом и в целом скудно. Но мерить-то нужно не сверхизобилием XXI века, а от самих себя. Живет средний русич скудно и тяжело, но лучше, чем раньше. Улучшение начинается с печки. Экономия тупо на топливе получается приятная, и это даже без учета удобства. Второе важное подспорье — почти убранные подати. Внутренний рынок наливается соками, и даже вчерашний бедняк может себя время от времени чего-то купить. Например, замечательную тяпку из доброго железа. Дешевую тяпку, потому что кузнецы теперь не столько сами молотками бьют, сколько работают операторами механических молотов.

Следующая важная вещь — соль. Солевые магнаты отечества гребут свехрприбыли, но не за счет накрутки цен на продукцию, а из-за того же облегченного налогового режима и общего оживления экономики на всех уровнях. На примере логистики — стругов по рекам ходит чуть ли не втрое больше, чем раньше, а значит товар перевозится быстрее и дешевле. Сверху накладываем колоссальные объемы, и получаем прискорбно редкую в истории ситуацию — сытые волки при целых овцах.

А еще Русь стала чище. Духовно-то она всегда была, есть и будет, поэтому — физически. Нормы гигиены Церковь устанавливает как может, народ постепенно проникается. Был, например, чисто эмпирический, за поколения накопившийся момент — если пить грязную воду и кушать грязными руками, будет плохо. Принимали как данность, а теперь под это подтянули какое-никакое обоснование.

Мыловарни растут как на дрожжах, общественные бани стоят на каждом углу, колодцы поддерживают в обновленном порядке — регулярно чистят, накрывают крышками и вообще приглядывают.

Когда чем-то почти одновременно начинает увлекаться много людей, появляется мода. Сейчас модно быть чистым. Бояре с купцами и прочие состоятельные русичи раньше поддерживали чистоту ради статуса, а теперь… А теперь статусности в чистоте не осталось — все стараются.

Зато статусность появилась в другом — элиты массово учат математику, языки, богословие, инженерное и прочее дело, основывают ремесленные дворы и мануфактурки. Не все — те, кто целиком погряз в старине и принципиально кроме махания сабелькой ничем заниматься не хочет, стремительно откатываются на обочину рынка, и лет через двадцать мы получим большую прослойку обнищавших бояр. Не проблема — вон, в Сибирь пускай едут, огнем и мечом себе пушнину и владения добывать, а мы здесь останемся работать с теми, кто представляет из себя что-то большее, чем просто еще один вооруженный мужик на коне.

Дьяки… Дьяки набрали большую силу. Не лично — как социальная прослойка. Чиновничество может стать проблемой, потому что озабочено как правило единственным — обоснованием своего существования в теплом кабинете при хорошем жаловании и возможности брать взятки за то или иное. Желательно — за ничегонеделание. Не помешал кому-то нормально работать — уже молодец. Дьяков на Руси регулярно и страшно казнят за воровство и злоупотребления, но толку-то? Боюсь, ничего не поделаешь — остается лишь уповать на доброго и образованного Царя, который хотя бы не позволит задушить так хорошо работающую экономику сотнями бесполезных бумаг.

В Москве я проторчал три дня, повидавшись со всеми, с кем имело смысл. Вести со всего мира в Мытищи сами собой стекаются, но всю глубину перемен отобразить они не могут. Не могут и Приказы, профильные и не очень, но благодаря им получилось немного упорядочить картину в голове. Итак!

Начнем с Юга. Персы продолжают откусывать кусочки от доживающей последние годы Оттоманщины, и вскоре доберутся до сферы интересов Священной Римской Империи. На Балканы персов не пропустят, и им придется направлять экспансию куда-то еще. На Русь, как вариант, но вариант ужасный — почти пара десятилетий полной доминации в регионе снижают желание напасть гораздо лучше «договоров о вечной дружбе на двадцать лет». Немного поговорив с приказными, мы сошлись на том, что главная задача сейчас — не дать СРИ и персам сговориться на кампанию против Руси.

В той же Европе еще в момент, когда мы брали Краков, установилось относительное спокойствие. Поняв, что бесконечно рубить под собой сук — чревато, Габсбурги и магнаты договорись между собой, позаключали мирные договоры и за остаток лета передушили крупнейшие контингенты гугенотов, и принялись думать о главном — экзистенциальной войне с Русью. Хорошо, что уровень эгоизма в элитах царит такой, что почти всю нагрузку на себя будет вынуждена взять СРИ.

А Фердинанд-то как-то незаметно для меня умер. То есть сама новость пришла давно, но все равно удивила. Наследник — Максимиллиан II. В переписке изменений кроме подписи я как будто и не заметил — все те же рассуждения о том, в какую пропасть катится Европа, все те же благодарности за займы из моего торгового дома, все те же мечты о спокойствии и процветании.

Это — на поверхности, на уровне личной переписки. На это смотрит только кретин, а нормальный человек смотрит на дела. А дела заставляют думать о неприятном: как-то очень резко выросли закупки нашей высокотехнологичной продукции, а в Москве стало намного больше ничем не занятых «немцев» с подданством СРИ. Иммигрантов на Руси нынче больше, чем когда-либо прежде, но те, кто приехал по делу, работают, а эти — ходят, смотрят, наводят знакомства. Шпионы, как ни крути, но не хватать же их и не в яму сажать? Смотрит человек, интересно ему, никаких законов не нарушает.

Дальше смотрим на активность, которую развернул Максимиллиан. Созывает элитариев в гости, ездит сам — в мои времена это будет зваться «форумами» и «симпозиумами», а здесь не зовется особо никак. Ярчайший момент был в Риме с полтора месяца назад. Выступая там на глазах Папы, Максимиллиан сказал буквально следующее: «Московиты опасны не тем, что побеждают, а тем, что учатся. Они — едины в Вере и своем стремлении затмить истинный Рим. Пока мы грызем друг дружке глотки и спорим о Вере, московиты строят города, армию и флот».

Приказ Висковатого от такой речи расстроился и среагировал правильно, отправив письмо с просьбой пояснить, зачем подписавшему «вечный мир» с Русью уважаемому монарху озвучивать такие нехорошие вещи. Ответ получили тоже правильный — «слова Его Императорского Величества были переданы вам в неправильном виде».

Сильнее дипломатической возни и очевидной накачки антирусской риторикой меня интересовала судьба моей «бомбы». Фуггер много с кем успел поговорить. Показал цифры. Показал красивенькие, неведомые средневековью цветные графики, обещающие в течение пяти-десяти лет догнать и перегнать до-чумной уровень экономики. Показывал и другие, уводящие Европу в глубокий минус на десятилетия — относительно суверенные на своих землях феодалы, города и прочие акторы сейчас обкладывают пошлинами и податями за любой чих, чтобы хоть как-то поправить свои дела. Свои-то поправляют, но спираль нищеты от этого закручивается только сильнее. Думают важные люди, прикидывают, получают от торгово-финансовых элит жирные подарки. Будем следить дальше.

А по другую сторону света у нас Сибирь. От Урала до Оби ныне к русскому царству прирезана, караваны с ништяками оттуда едут без перерыва, но безлюдье там такое, что в ближайший век оседлых сибиряков будет по пальцам одной руки пересчитать. Некем — у нас Кубань-то едва на половину заселена, а там — приоритетное направление.

А еще мир медленно, но неотвратимо подсаживается на сахарок. Он чуть ли не треть экспорта сейчас, и это я еще не развернулся. У нас, слава Богу, система постов и дороговизна сахара даже боярам не позволяет нажрать диабет, а вот в Европе некоторые элитарии жиреют прямо на глазах. По слухам, конечно — сам не видел, но охотно верю.

Параллельно внутри страны идет большая медицинская работа по исследованиям влияния сахара на организм. Первый научно наблюдаемый диабетик уже есть. Не жалко — испытаниям подвергаются душегубы с разбойниками. Народ от этого немного выпадает в осадок — вместо сажания на кол преступников сахаром кормят, где это видано? Ничего, скоро поймет, что «сладкая жизнь» эту самую жизнь способна испортить вплоть до неожиданного ее конца.