До чего же хорошо дома! Уделив вечер семье, я с головой окунулся в дела. В первую очередь — поездка по Мытищам с сидящим передо мной на лошади Андрюшки. Ему это в новинку — не по Мытищам кататься, а с папой время проводить. Поначалу малыш стеснялся и побаивался, но уже к концу первого дня начал засыпать меня вопросами, улыбаться и вообще понимать, что у него есть отец. Хорошо — однажды вся отстроенная мной махина перейдет в руки Андрея, и его нужно воспитывать правильно. Не панацея — я вложил в Ураза столько, сколько мог, но он все равно выбрал собственный путь. Над завещанием думать придется — он там одним из основных наследников значился, а теперь у него большая должность, большой город и большие потоки всего подряд. Пока решил отписать ему то, что в том регионе есть — торговая контора, логистическая контора и прочее.

На письма — мои и Софии — Ураз отвечает регулярно и объемно. Почерк похож, но я же вижу — писарь работал. Это нормально для статуса воеводы. По делу Ураз пишет мало, а я пытаюсь избегать прямых советов по управлению. Их я направляю тамошним дьякам — воевода рулит в основном контингентом и обеспечивает монополию на насилие, а под этим — колоссальная работа по отстройке города. В районе Чернигова бунтовщиков передавили быстро — их там было мало, потому что из города разве что доски строительные спереть можно, а этого добра везде навалом.

Киевщина бурлит, бунтовщиков гоняют в хвост и гриву, часть сложила оружие от одной только вести о победе Государя над Жигмондом, но когда кровь пролилась, а маховик насилия набрал обороты, быстро его остановить невозможно. Сам Царь нынче в Киеве живет, и оттуда мне письма пишет. Его и его дружину, разумеется, город встречал с цветами, и от этого массовые репрессии проводить было как-то неловко. Пришлось ограничиться парой «падших» епископов и бывшими киевскими воеводами — теми, кто посмел выжить вместо того, чтобы героически умереть в попытке подавить бунт.

Ох и длинные письма Иван Васильевич пишет — их даже прочитать-то сложно из-за общего дефицита времени, а уж отвечать… Но отвечаю — куда денешься? И пишет, зараза, столько, что гонцы через день в Мытищи приезжают. Пришлось завести специальную тетрадь для учета — когда и о чем изволили писать Иван свет Васильевич.

Мытищи не больно-то изменились, но к старым «энергетическим ядрам», запитанным от реки, добавилось несколько паровых двигателей. Тарахтят, воняют, регулярно ломаются, но паровые молоты и лесопилка большую часть времени работают отлично. И я успел на испытания опытного пароходика — третьей его версии, потому что две первые успели взорваться в мое отсутствие. Без фатальных жертв, но у Евгения Андреевича, бывшего кузнеца и актуального работника «КБ Паровик», теперь вместо левой руки слуга Петр.

Испытания можно было провести и чуть раньше согласованной мной даты восьмого сентября, но я решил приурочить их к Рождеству Пресвятой Богородицы. Можно было бы и к Новому году, который по-прежнему первого сентября, но я решил, что Богородица будет лучше.

Ради такого дела из Москвы в гости нагрянул Данила Романович. Он бы и раньше приехал, чисто меня повидать да из первых уст о походе на Речь Посполитую послушать, но дела не пускали. Я был Дворецкому рад, и с грустью отметил, насколько Данила исхудал, растерял половину седых волос и покрылся морщинами. Невольно думаю о том, что хорошо, что он приехал — может последний раз видимся, упаси-Господи.

Сам Данила, похоже, думает о том же, поэтому весь вчерашний вечер, пока мы ходили в баню и обильно ужинали, предавался рефлексии:

— Тогда, когда супротив Орды на стенах монастырских стояли, я уж прощаться начал, — признался он в том, что я понял еще тогда. — Короток путь твой казался, да и мой не шибко длиннее, но не знал тогда, что путь сей мы только начинали.

— А я говорил, — улыбнулся я.

— Ты, Гелий, чего только наговорить не успел, — отшутился Данила. — И — сразу скажу — кругом прав оказался. Погоди нос-то задирать, подумаем давай сперва. Враги у Руси ранее были понятные — степняки, поляки да литовцы. Теперь — вон, Киевщина на дыбы поднялась. Европа к сече готовится — сразу вся, от Франции и до границ наших. На Юге — персы Оттоманщину доедают, а как доедят, одному лишь Господу ведомо, куда пойдут.

— И пойдут ли вообще, — добавил я.

— И пойдут ли вообще, — согласился Данила и спросил. — А теперь скажи, Гелий — рад ты правоте своей?

Подумав, я ответил:

— Не то чтобы прямо «рад». Человек — существо ненасытное, и теперь я знаю, где и как я мог поступить лучше. Но это «лучше» — в деталях и мелочах, потому что глобально я ничего не мог изменить — разве что в скит уйти лесной, и дать Святой Руси жить так, как она привыкла.

Хмыкнув, Данила улыбнулся:

— Хорошо, что не ушел — эвон как ладно получилось: и степь присмирили, и да самого Цареграда сходили. Веришь ли — даже отроком мечтать не смел его увидеть, не то, что воевать.

Я бы на месте Данилы не на походы смотрел, а оглядывался назад иначе, оценивая грандиозный рывок из Средних веков в Новое время, который благодаря мне совершила Русь — и он еще не закончен! — но воинской аристократии это делать трудно, поэтому поправлять не стану.

— Тогда, когда мы смотрели на врата Царьграда, я понял, что мир можно переломить. И понял, что не зря Господь тебя на Русь отправил. Посмотри на нас — столько войн, столько трудов, а мы до сих пор живы. Значит — не зря.

— Совсем не зря, — отозвался я, но решил быть честным. — По крайней мере с нашей колокольни. Русь нынче крепка и обильна, и порядок в ней в кои-то веки есть. Европу разобьем, договор заключим, а дальше — кто знает? История человечества на этом не остановится — родятся дети, внуки, правнуки, и мы не можем за один короткий век сделать их жизни спокойными и сытыми. Все будет зависеть от них. Справятся, как считаешь?

— Справятся, — уверенно кивнул Данила. — А нет — на том свете их уму-разуму научим!

Посмеялись, и Дворецкий посерьезнел:

— Знаешь, что я заметил, Гелий?

— М?

— Раньше все одеяло на себя тянули, себе выгоды искали. А теперь — то же самое.

— А где наблюдение? — удивился я.

— А вот оно, — ухмыльнулся в бороду Данила. — Как будто ничего не изменилось, но раньше «на себя» было «на свой род», а теперича — сначала на, как ты говоришь, «институт», а уж внутри него — на себя. Воруют, псы алчные, ничуть не меньше, чем раньше, но работы делают больше — не родом теперь хвалиться приходится, а этим своим «институтом».

— Роду-то денег казенных не дают, — с улыбкой кивнул я. — Спасибо, Данила.

— За что? — не понял он.

— За то, что заметил то, что иным кажется никчемным, но на самом деле важнее земель и выкупов Оттоманских.

К Яузе мы отправились сразу после службы в храме, прямо с батюшками, и первым делом отслужили молебен. Погода неплохая: бледно-синее небо, легкий, прохладный, пахнущий убранными полями ветерок и солнышко, спешащее отдать земле последнее в этом году тепло.

Пароходик мы испытывали в опытном доке. Сооружение сложное, крытое. Вода в него запустится только если клапан повернуть, но сейчас — не нужно. Корявый деревянный прототип (украшенный, однако, резьбой, потому что мастеровые у нас чувство прекрасного утратить не успели) стоял на помосте. Колеса — в воздухе, и по воздуху же колотить лопастями будут: с тягой пока проблема, и мы решили не осложнять прототипу жизнь.

Котел — клепаный, пузатый. Свежие заплаты и никакой копоти — отполировали до зеркального блеска. Над котлом — медные трубки с кожаными манжетами и обмотанными паклей сочленениями. Цилиндр с рабочим телом — сбоку, длинный, с грубой крышкой на болтах. Из него торчал тяжелый шток. Дальше — шатун, переходящий в вал. Вал — отсюда уже не видно, потому что конструкция уходит под палубу — присоединен к колесам с лопастями.

В открытой топке уже лежат угли, и после первичного осмотра («экий струг занятный» — оценил Данила) мы покинули сарай. Техника безопасности — превыше всего, и запускать механизм ученые будут при помощи деревянной рамы с рычагами. Сиречь — удаленно.

Я на постеснялся отойти дальше условленной черты, тем самым дозволив отойти и остальным. Ближе всего, как ни странно, остались батюшки — молились, крестились и вообще радели за успех проекта.

— С Богом! — дал я отмашку.

«Левая рука» Евгения Андреевича, Петр, по взмаху начальника дернул рычаг. Где-то там, в сарае, в топку от этого засыпались свежие угли, а Петр приналег на рычаг второй, раздувая меха. Третий рычаг — открывающий клапан и запускающий механизм — Евгений Андреевич нажал сам. Сарай затарахтел так, что слабонервная часть зевак позакрывала ладонями уши, но разбежаться сил в себе не нашла. Ждем, молимся с утроенной силой.

Двигатель тарахтел ровно, в небо над сараем поднимались пары и дымы, и через двадцать минут я решил, что ежели не рвануло до сих пор, значит не рванет и в ближайшее время. Мы подошли к сараю, слуги открыли двери, и мы увидели, как трясущийся от вибрации прототип гоняет воздух лопастями.

— Ишь ты, — перекричал грохот Данила. — Аки веслами бьет.

Блестящее понимание концепции!

— Большой успех, братцы! — перекричал грохот и я, обернувшись к ученым. — Еще немного — и течения с ветрами перестанут быть помехой! Здесь, сегодня, в этом маленьком сарае, с Божьей помощью и пред очи Его, вы помогли человечеству сделать грандиозный шаг в будущее. Ура!

— Ура-а-а!!! — отозвались ученые, а батюшки приосанились так, будто лично очи Его сюда направляли.

— Глуши, — велел я и покинул сарай в компании Данилы и других важных людей. — Однажды корабли станем делать из железа, и паруса с веслами им будут не нужны, — заявил я.

— Побаиваюсь я, ежели честно, — признался Данила. — Пушек, стрел да мечей не боюсь, а диковин таких вот, громыхающих да дымящих, побаиваюсь.

— Понимаю, — не стал смеяться я. — Пушка или меч — они понятные, и как людей убивают тож понятно. А это, — кивнул на сарай. — Дело новое, незнакомое, и пес его знает, как именно оно голову может проломить.

— А оно может? — заинтересовался Данила.

— Конечно.

Дворецкий призадумался, повздыхал и наклонился ко мне ближе:

— Мне седмицу тому назад умники из Академии Наук гонца присылали. Сказывают — удумали диковину такую, что и в Мытищах нет.

Испытав острый приступ ревности, я не поверил:

— Ой ли?

— Головы проламывать, сказывают, не может, но ежели рукоятку как следует накрутить, человек за мертва упадет, будто сам собой, — добавил он.

Кажется, понимаю.

— Надо ехать, — решил я.

— Съездим, — пообещал Данила.