К вечеру второго августа я въехал в Вязьму. Рукой подать до дома, и мне хотелось бросить свой обоз и большую часть людей ради ускорения, но нельзя — скажут дубоумные средневековые конспирологи, что не просто так домой Грек спешит, а с каким-то умыслом. Нет умысла — есть желание сидеть дома как минимум до следующей большой войны.

Город, как это обычно и бывает, начался с редких дворов с огородами, полей и пастбищ, и я с удовольствием отмечал печные трубы над крышами — сейчас не нужны, но в холодный сезон печки моего образца будут качественно согревать русичей.

Дорога в какой-то момент уткнулась в земляной вал с частоколом поверху. Вал зарос, частокол потемнел, но основной функции — сдерживать «залетных» разбойников всех мастей — служит исправно. Стрельцы с дружинниками увидели нас с башни и заранее открыли ворота. Пока мы медленно пылили к городу, перед воротами образовалась делегация с хлебом-солью.

В центре — воевода. Рядом — главный городской дьяк и Протопоп Вязьменский. За ними — заместители и лучшие люди города. Привычно и правильно, и от этого на душе радостно.

После приветственных речей и знакомства я отломил кусочек каравая, макнул его в соль и не без удовольствия съел. Знаю — нет на Руси нынче города, который рискнет отравить Грека. Слишком много денежных потоков завязано на мои структуры, слишком велика любовь ко мне у Православной Церкви. Иван Васильевич разве что приказ отдать может, но его характер с отравлениями не сочетается, он предпочитает демонстративные силовые операции и судебные процессы.

Воевода Вязьменский лицом смугл, борода — клинышком, по-русски говорит отлично, но с легким степным акцентом. Сам — из Ногайской орды. Той ее части, что поумнее. Зовут Карач-беком. По-нашему — Карач Ямгурчиевич. Некогда мурза, а теперь — князь. Правильный выбор сделал еще тогда, когда Девлет-гирей приходил под монастырские стены, со своими людьми присягнув Государю. Воеводой сюда его поставили потому, что с местными лучшими людьми он не связан, а значит зависит от центра. Уверен, ворует Карач Ямгурчиевич не хуже других, но это — не мое дело.

Под руководством Протопопа Григория мы провели молебен (воевода, само собой, давно в Православие крестился), и под приветственный колокольный звон храмов вошли в город. Проезжая верхом по узким, грязным, извилистым, попахивающим тухлой водой в канавах и нечистотами улочкам с хаотично натыканными дворами, я думал о том, что в какой-то степени сожжение города дает ему шанс на нормальную организацию пространства.

Дорого и проблемно перестраивать целое, как это делается в Москве, а вот на месте пожарищ новое строить сплошное удовольствие. Сломанные пожаром людские судьбы сейчас, прости-Господи, в расчет не берем — много людей в Чернигове жизни и дома потеряли, но теперь древний город стремительно восстает из пепла, обретая широкие прямые улицы, каменные «казенные» здания и — вообще небывалое дело! — все это строится по генеральному плану.

Ну а Вязьма… Вязьме, слава Богу, сожжение не светит — ни силовое, ни… Стоп!

— Карач Ямгурчиевич, покажи пожарные станции, — попросил я.

В паре городков по пути пришлось снимать воевод с должности за то, что пожарное хозяйство к положенному виду не привели. Не из лени, из чистого стяжательства — бюджет в карман, бумажка — «наверх», а пожар тушить предполагалось по старинке, ведрами да молитвою.

— С какой начать желаешь, Гелий Далматович? — не смутился воевода. — Согласно указу Государеву, который год содержим в порядке четыре станции — северную, западную, восточную и южную.

«Который год» — это хорошо. Если правда — хорошо само по себе. Если нет — хорошо в плане возможности проверить.

— Южную, — выбрал я, страхуясь от «потемкинской деревни».

Потёмкина на Руси еще не завелось, и не факт, что он вообще будет, потому что династия Рюриковичей, слава Богу, не прервана, а показуха и образцово-показательные объекты вполне себе существуют. Я запада на восток путешествую, поэтому имеет смысл посмотреть ту станцию, мимо которой проехать я не планировал.

За нашей делегацией, как обычно, сформировалось шествие. Взрослые на меня натурально крестятся и молятся, а дети получают из рук дружины мелкие монетки и сладости.

Когда мы свернули с центральной улицы и направились на юг проулками, вонь усилилась, а под копытами захлюпала субстанция, о составе которой я предпочитал не думать. Канальцы и канавки, впрочем, выкопаны везде, где это вообще возможно — новорожденные санитарные нормы Вязьма лениво и несовершенно, но соблюдает. Сложность здесь не в коррупции и лени, а в непонимании связи грязи с болезнями. За одно поколение сие не привить даже с учетом того, что о важности гигиены велела своим батюшкам сама Церковь.

Двор пожарной станции был окружен высоким забором из ладных, ровных досок — один из стандартных размеров отечественных лесопилок. Здание — добротное, широкое, одноэтажное, с большими воротами. По случаю лета телеги стояли под навесом. Двор утоптан, без грязи. Пожарные службу знали, поэтому при нашем появлении быстро и без лишней суеты выстроились во дворе. Единой формы для них пока не появилось, поэтому должность подтверждается медными значками на груди. Выслушав доклад начальника станции воеводе («происшествий не случилось»), я поприветствовал коллектив:

— Здравия вам, братцы. Пару седмиц тому назад, в крепостице одной, спросил я пожарного — как, мол, служится? Он мне ответил: «служба добрая, Гелий Далматович. Но как только пожар, сразу с нее уйти хочется».

Коллектив заржал, следом заржали остальные.

— Вижу — службу несут добро. Пущай к ней и возвращаются, — велел я воеводе распустить строй и направился к навесу с телегами.

— Освящали ли, батюшка? — спросил Протопопа.

— Освящали, слава Богу, — кивнул он, перекрестившись.

— Благостно, — оценил я.

Пожарные, получив команду «разойтись», тем временем занимали позиции согласно штатного расписания. Дежурный наряд — около телег. Подойдя к ближайшей, я посмотрел на нее и пошел к дальней, не забыв по пути подергать борт средней — крепок. Не нужно, если честно — за свою изрядно попорченную походами жизнь я на телеги насмотрелся так, что неполадки вижу за версту.

Остановившись у третьей телеги, я аккуратно попинал колесо и спросил:

— Вода залита?

— Раз в неделю меняем, Гелий Далматович, — без раздумий ответил глава наряда.

Раз не думает, значит не врет, но я все равно забрался на телегу и заглянул в цистерну. Немного пованивает водичка, но это нормально — нам ее не пить. Закрыв крышку и спрыгнув на землю, я велел:

— Насос — в работу.

Четыре человека из наряда отработанными движениями запрыгнули на телегу. Один взялся за медный кончик рукава, второй и третий — за ручки насоса, четвертый, которому надлежит командовать, указал в угол двора:

— Огонь здесь!

Второй и третий принялись быстро накачивать давление. Первый, направив рукав куда указано, выждал положенное время и открыл клапан. Вода бодрой струей хлынула в угол.

— Ляпота, — оценил я. — Гришка, выдай пожарным по три рубля.

Лучшие люди города на премирование смотрели не без зависти — три рубля на Руси все еще очень большие деньги.

— Ге-лий Дал-ма-то-виич!!! — раздалось за забором станции.

— Опять, — расстроился я. — Пропустить, — махнул дружине.

Во двор въехал взмыленный, растрепанный, покрытый дорожной пылью гонец. Одет так, как разрешено только Государевым гонцам. Спешившись, он с поклоном протянул мне тубус:

— Письмо от Государя, Гелий Далматович.

Лучшие люди города на всякий случай вытянулись по струнке и посмотрели на тубус с благоговением.

— Спасибо. Ступай, отдохни, — махнул я гонцу. — Гришка, выдай гонцу пять рублей.

Уважаемый человек все-таки. А письмо я пока открывать не буду, слишком много вокруг ушей и глаз.

* * *

В Мытищи мы прибывали на стругах — волоки с Клязьмы на Яузу уже давненько превратились в нормальный канал, поэтому мы скучно и без приключений, прямо как мне нравится, доплыли прямо до пристани, аккуратно стукнувшись бортом о причал. Солнышко почти добралось до зенита, теплый воздух пах рекой, дымами, вчерашним дождиком и гудел сотнями голосов. Мои люди облепили пристань и окружили ее плотной толпой. Шапки летели в воздух, повторяемое разноголосицей «многие лета» устремлялось за ними. Мытищи рады возвращению своего хозяина, а я радуюсь еще сильнее.

София знала, что я вернусь раньше Ураза — писал о сем — но взгляд ее все равно бегал по стругам и стоящим на них людям. Не давая грядущему неприятному разговору, я шагнул на причал, направившись к жене, сыну — вырос-то как! — и дочери.

Почти четырехлетний, одетый в нарядный кафтан, черноволосый и смуглый, как мы с Софией, Андрей стоял рядом с матерью, держась за подол. Держится, но не прячется. На меня смотрит с опаской — почти не помнит меня малыш, и я имею полное право винить за это великодержавные амбиции Государя. Ничего, привыкнет, благо есть на это надежда — смотрит с опаской, но не зажат: плечи прямые, осанка ровная и гордая, за маму держится, но не прячется.

Полуторагодовалая, круглолицая, кареглазая и смугленькая Настенька сидела на руках матери. Из-под шелкового платочка выбилась прядка. Дочь не помнит меня совсем, придется знакомиться заново, но смотрит так, как смотрят только дети — с живым интересом, потому что еще не знают о том, что другие люди могут быть источником опасности.

София шагнула навстречу, остановившись в паре шагов от меня. Склонив голову — Настюшке пришлось сесть на ее руках поудобнее, чтобы продолжить смотреть на меня — супруга перекрестилась свободной рукой:

— Слава Богу, возвратился, Гелий Далматович. Истосковалась по тебе, — выпрямившись, спросила. — С великой победой вернулся, в добром здравии, и сердце мое поет.

Для нас это формальное, регламентированное мероприятие, а для окружающих — зрелище. Вон, за оцеплением из дружинников малыши на шеях отцов сидят, смотрят на нас да вату сладкую кушают. Новинка, родившаяся без моего участия. Зовется «греческими лохмами», продается только в Мытищах. Для местных детей — по субсидированной стоимости в одну копейку. Пришлым — по пять, и отбоя от желающих такие бешеные деньги отдать за лакомство, как писал в письме Клим, нет.

— Здравствуй, душа моя, — улыбнулся я супруге и пошел вперед.

Дочка отвернулась, уткнувшись в мамину грудь. Улыбку видно — специально «стесняется» Настюшка. Опустившись на корточки, я посмотрел в глаза Андрея:

— Здравствуй, сын.

Малыш с умилительной серьезностью поклонился:

— Здравствуй, отец.

Сказал медленно, тщательно артикулируя звуки. Старательный малыш. Не сдержавшись, я крепко его обнял. Ураз, несмотря на все мои старания, производством и истинной силой этого мира — деньгами — не проникся, выбрав путь воина. Его дело, но я чувствую горечь. С Андрюшкой я больше не расстанусь. В лепешку разобьюсь, но сделаю все, чтобы воспитать достойного наследника.

Отпустив Андрея, я обнял Софию с Настенькой. Прижатая нами дочка растерянно смотрела на меня, а я смотрел в глаза жены. Рада мне, довольна тем, что ей не придется больше держать пригляд за хозяйством, но есть во взгляде то, что отравляет этот день — я не смог привезти домой Ураза. Ничего, София умная, она поймет.

— Сейчас, погоди немного, — отпустив супругу, я обвел взглядом собравшийся народ и повысил голос. — Здравия вам, братцы и сестрицы! Вижу — и без меня крепко Мытищи стоят!

— Многие лета! — ответила разноголосица.

Взяв Андрюшку за руку, другой я взял ладошку Софии:

— Идем.

И мы пошли по коридору дружинников. Ладонь Софии немного подрагивала — волнуется, хочет задать мне миллион вопросов, но на лице спокойная уверенность хозяйки.

Терем за время моего отсутствия совсем не изменился, потому что идеал вообще меняется с трудом. Шагнув через порог и вдохнув любимый запах дома, я зажмурился и улыбнулся.

— Почему ты не велел Уразу вернуться с тобой? — круто обломала момент София.

Андрюшка на смену ее тона отреагировал опасливым взглядом. Настенька наклонилась через мамину руку, потянувшись к полу:

— Пути!

Пока супруга ставила дочь на ножки, я начал отвечать:

— «Велеть» я мог, но не захотел. В ситуации, когда на одной чаше весов воля важного для меня человека, а на другой — его ко мне ненависть, я выберу волю. Нормальную войну Ураз уже видел, супротив латников дрался. Голытьба на Киевщене для него не враг, и голову свою он сбережет.

— «Важный», как же! — фыркнула София. — Да ты только рад от него избавиться!

Ответ супруги вызвал у меня крайнюю степень удивления. Подняв брови, я молча посмотрел на нее. Почувствовав неладное, Андрюшка спрятался за маму. Настеньке было все равно — дочка пошлепала вперед по коридору. А ведь это первые ее шаги, которые я вижу. Большое, блин, спасибо Государю и многие ему лета за то, что я пропустил по-настоящему первые шаги.

София смотрела на меня с вызовом и упреком:

— Почему ты молчишь?

— Потому что твои слова полны гнева и беспокойства за сына, который стал взрослым и может сам выбрать свой путь. Ты злишься не на меня, а на это.

— Узнаю своего любимого мужа, — ухмыльнулась София.

Какая же она красивая.

— Самый мудрый, всех видит насквозь, и всегда знает, как лучше! — добавила она.

— Так все и есть, — спокойно кивнул я и наклонился к опасливо глядящему на меня сыну. — Мама сейчас расстроена и ругается, но все равно любит нас.

Пожевав губами, София уже не так уверенно продолжила:

— Ты всегда ненавидел Ураза.

— Поэтому и фамилию ему дал свою. Поэтому и таскал его за собой, — выпрямился я. — Поэтому учил его всему, что знаю. Поэтому ни разу, ни словом, ни делом, не позволил себе его обидеть. От одной лишь лютой ненависти.

Поняв, что поругаться как следует не получится, София топнула ножкой:

— Видеть тебя не желаю! — и пошла по коридору вглубь терема, уводя оглядывающегося Андрюшку с собой.

— Государь Ураза на Чернигов воеводой ставит, — сказал я ей вслед.

Замерев, София медленно обернулась:

— Что?

— В письме писал. Назначение уже оформлено. Ураз — полноправный воевода важного города, и нам остается лишь надеяться, что он запомнил и применить хоть что-то из того, чему я его учил, — объяснил я.

— Покажи! — протянула руку София.

— Нечего, — признался я. — В гневе письмо на мелкие клочки порвал.

— Ты — в гневе? — опешила она.

— А я что, не человек? — парировал я.

Тряхнув головой, она вернулась к важному:

— Ты должен помочь ему!

— Уже, — кивнул я. — Из чистой ненависти отправил в Чернигов лучших своих людей, написал письма к тем моим, кто в Чернигове уже живет. Город сейчас — одна большая стройка, и строят его в основном мои структуры.

София закусила губу и отвела взгляд, устыдившись своих упреков.